История России

Черноокая Александра Смирнова-Россет 

Удивительно все сошлось, невероятно. Во-первых, надо было, чтобы в 1724 году в Грузии случилось то, что ныне назвали бы государственным переворотом. Потерял трон царь Вахтанг VI, долгие годы умудрявшийся лавировать между интересами персов, чьим протекторатом, говоря опять же современным языком, была Грузия, и своими собственными весьма амбициозными феодалами. Писатель, поэт, ученый, просветитель, дипломат — он не обладал талантом военачальника, и персы не простили ему неспособности противостоять турецкому нападению. Ведь Грузия, попавшая между турецким и персидским жерновами, была для них лишь одной из подвластных территорий, которую следовало защищать от иных претендентов, а Вахтанг VI всего лишь подотчетным вассалом…

Не в правилах персов было ограничиваться отстранением от власти тех, кто не оправдал надежд шахского двора. Чтобы спасти свою жизнь, Вахтанг VI вынужден был оставить родину. Вместе с ним пределы Грузии покинули еще 1400 человек, представители древнейших грузинских фамилий — Эристави, Орбелиани, Бараташвили, Давиташвили, Цицишвили… Путь царя с этой многочисленной свитой лежал на север — в Россию.

Высокопоставленных эмигрантов приняли с почетом, обласкали, многие из них получили земли, и всем была предоставлена возможность поступить на русскую службу. В Москве — это нынешние Грузинские улицы — возник целый район, населенный грузинами. Постепенно они все глубже врастали в русскую жизнь — женились на русских, меняли фамилии на русский лад (отсюда часто встречающиеся среди дворянских фамилий Эристовы, Баратовы, Цициановы и т. п.), продвигались по службе, совершали подвиги во имя России. Вот почему нет-нет да и находим мы у известных русских людей примесь грузинской крови.

Но это все, как мы уже сказали, во-первых.

А во-вторых, надо было, чтобы в Россию занесло средних лет француза (или, подругой версии, итальянца); чтобы он, медленно поднимаясь по службе, был назначен в Одессе последовательно комендантом порта, инспектором карантина (то есть таможни) и заведующим гребной флотилией и должности эти открыли ему путь в местное высшее общество; чтобы здесь, будучи уже немолод, он увидел едва ли не впервые вышедшую в свет шестнадцатилетнюю Надежду Jlopep, дочь немца и грузинки, и без памяти влюбился в нее; чтобы она ответила ему взаимностью и они поженились. И чтобы выросшая в украинской глуши, в скромном имении бабушки-грузинки, да в скитаниях по гарнизонам их незнатная, небогатая, рано осиротевшая единственная дочь (а было еще четыре сына) благодаря стечению разных обстоятельств и хлопотам петербургских родственников получила протекцию самого императора и в семнадцать лет стала фрейлиной императрицы. И чтобы она была, наконец, красива — необычайной для Петербурга южной красотой.

Удивительно все сошлось, невероятно. И в результате русская поэзия золотого пушкинского времени получила свою музу по имени Александра Осиповна Смирнова-Россет. А еще ее называли «смугло-румяной красотой нашей», «академиком в чепце», «небесным дьяволенком»; «южной ласточкой», «вечной принцессой», «придворных витязей грозой», «прекрасной цыганкой», «чернооким чудом» и очень часто Донной Соль, по имени романтической героини драмы Виктора Гюго «Эрнани»[48]. Вот шуточное стихотворение Петра Вяземского:

Вы — донна Соль, подчас и донна Перец!
Но все нам сладостно и лакомо от вас,
И каждый мыслями и чувствами из нас
Ваш верноподданный и ваш единоверец.
Но всех счастливей будет тот,
Кто к сердцу вашему надежный путь проложит
И радостно сказать вам сможет:
О, донна Сахар! донна Мед!

Под прозвищами, возможными только среди очень близких людей, она легко узнается в стихах, дневниках и письмах Пушкина, Жуковского (который предлагал ей руку и сердце, но получил отказ), Вяземского, Карамзина, Плетнева, Туманского, Соболевского, Алексея Толстого…

«Смирнова была небольшого роста, брюнетка, с непотухающей искрой остроумия в ее черных и добрых глазах» (князь А. В. Мещерский). «…Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях, черные, длинные, чудесные волосы оттеняли еще молодое правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли» («списанный» со Смирновой образ Минской в неоконченной повести Лермонтова «Штосс»). «Она была смесь противоречий, но эти противоречия были как музыкальное разнозвучие, которое под рукою художника сливается в какое-то странное, но увлекательное созвучие» (П. А. Вяземский). «Свет не убил в ней ни ума, ни души, а того и другого природа отпустила ей не в обрез. Чудесная, превосходная женщина. Я без ума от нее» (В. Г. Белинский). «Это перл всех русских женщин, каких мне случалось знать» (Н. В. Гоголь). «Я не раз удивлялся ей, в особенности ее колоссальной памяти… Чего она не знала? На каких языках не говорила?» (поэт Я. П. Полонский). «Южная красота тонких, правильных линий смуглого лица и черных, бодрых, проницательных глаз, вся оживленная блеском острой мысли, ее пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя, — искусства, поэзии, знания, — скоро создали ей при дворе и в свете исключительное положение» (поэт И. С. Аксаков). Последняя цитата особенно важна для понимания образа красавицы Смирновой-Россет. Умница, она все схватывала на лету, и любым знаниям находилось место в ее очаровательной головке; но к тому же была натурой тонкой, от природы одухотворенной и не чуждой искусствам.

Бесспорный ум и бесспорная красота соединились в одной женщине; кроме того, она была смела, ибо не побоялась после восстания декабристов попросить у Николая I за своего дядю Николая Ивановича Лорера, посаженного в Петропавловскую крепость; прибавим к этому несомненный литературный талант, глубокое понимание русского языка и непоказную, но вполне ощутимую «русскость» в образе мыслей, что кажется невероятным, учитывая происхождение черноокого чуда, — ведь у Смирновой-Россет напрочь отсутствовали русские предки.

Считается, что отец ее, звавшийся в России Осипом Ивановичем, происходил — что сейчас нельзя ни доказать, ни опровергнуть — из влиятельного и знатного рода графов Россетов, сыгравших в истории Франции не последнюю роль, и, следовательно, состоял в дальнем родстве со знаменитым градоначальником Одессы дюком Ришелье, подле которого и сделал свою карьеру. А если даже родства прежде между ними не было, то оно все равно установилось, поскольку Ришелье стал крестным отцом Сашеньки, первого ребенка в семье Россетов. Подругой версии, более похожей на правду, Россет был выходцем из Генуи и поначалу звался на итальянский манер Россети (так, кстати, друзья называли в молодости его знаменитую дочь). Независимо от того, был Осип Иванович французского или итальянского происхождения, на новой родине он ничем особенным не отличился, но служакой был честным и в обществе человеком уважаемым. Женился он поздно, достигнув возраста пятидесяти пяти лет. Обвенчались молодые в церкви Андрея Первозванного в Грамаклее, украинской деревушке бабушки Смирновой-Россет — Екатерины (Кетеван) Евсеевны Jlopep, урожденной Цициановой.

А еще раньше Грамаклея принадлежала родителям Екатерины Евсеевны — Евсевию (Яссе) и Матроне. Неизвестно, прибыли Евсевий и Матрона Цициановы в свите Вахтанга

VI совсем малыми детьми или же родились уже в России, но принадлежность их к княжескому роду Цицишвили несомненна. Ветвь рода, к которому они принадлежали, жила небогато, и, чтобы сократить расходы, Евсевий и Матрона перебрались из Москвы в пожалованное им небольшое имение на Украине. Жизнь здесь была простая, почти деревенская, говорили в семье на странной смеси грузинского, русского, украинского и французского. А чуть позднее, когда их младшая дочь Кетеван стала женой выходца из Пруссии полковника Лорера, в эту гремучую языковую окрошку добавился и немецкий.

Семейная жизнь Осипа и Надежды Россет продолжалась семь лет. В 1814 году в Одессе случилась эпидемия чумы, и Осип Иванович, как пишет в своих «Автобиографических записках» Смирнова-Россет, стал ее «последней жертвой». Молодая вдова горевала недолго, вскоре вышла замуж во второй раз и попала под полное влияние своего нового мужа полковника Ивана Карловича Арнольди. Дети жены от первого брака показались ему явной помехой, и маленькая Сашенька с младшими братьями-погодками были отправлены в имение к бабушке.

Позже, правда, детей возвратили в семью, но лучше бы этого не делали — полк Арнольди то и дело передислоцировали с места на место: началась кочевая жизнь, о которой Александра Осиповна вспоминала с видимым отвращением. И сама по себе эта жизнь ничего хорошего не несла, но еще больше усугубляла ее фигура одноногого полковника (он лишился ноги в сражении с наполеоновскими войсками под Лейпцигом). Стоило падчерице немного подрасти, сластолюбивый отчим, не пропускавший мимо себя ни одной юбки, стал оказывать ей знаки внимания, и последние годы совместной жизни превратились для нее в настоящее мучение. Мать делала вид, что ничего не замечает, и дочь этого простить ей так и не смогла. Но даже если бы и не мерзкий Арнольди, о котором Смирнова-Россет всю жизнь вспоминала с содроганием, — что ждало ее в провинциальной глуши? При лучшем раскладе — домашнее непритязательное образование и замужество за армейским офицером либо помещиком средней руки.

От петербургских родственников ждать помощи не приходилось. Надеялись, правда, на Дмитрия Евсеевича Цицианова, брата бабушки, личность в своем роде примечательную, известного острословием, привычкой лгать наподобие барона Мюнхгаузена, хлебосольством, расточительством и тем, что он был в числе прочих основателем в Москве Английского клуба и долгое время исполнял обязанности его старшины. Дмитрий Евсеевич, единственный из той ветви Цициановых, к которой принадлежала юная Россет, сумел разбогатеть благодаря удачной женитьбе на побочной дочери грузинского царевича Александра Георгиевича и в помощи, конечно, не отказал бы, но, увы — к тому времени, когда потребовалось его содействие, он спустил свое состояние. Между прочим, пока у Цицианова водились большие деньги, он вовсю меценатствовал. Недаром этот оригинальный, без сомнения, заслуживающий отдельного рассказа человек упоминается Пушкиным в авторских примечаниях к «Евгению Онегину». А кроме того, известно высказывание Пушкина: «Всякое слово вольное, всякое сочинение возмутительное приписывается мне, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову».

К счастью, в устройство судьбы Сашеньки Россет вмешался случай. Император Александр I, совершавший поездку по южным российским губерниям, посетил Усмань, где стояла часть Арнольди, и изволил остановиться в доме полковника. Вот как описывает это событие сама Смирнова-Россет: «С государем был его камердинер и метрдотель Миллер, которому служил наш Дмитрий, к счастью, в трезвом виде. Матушка родила за две недели перед тем дочь. Государь изъявил желание ее видеть. Первая комната была завалена подковами, сбруей и прочей дрянью. Не обращая внимания на беспорядок, государь сказал: “…Есть ли у вас ко мне какая-либо просьба, madame?” — “Государь, я озабочена воспитанием детей”. — “Вашу дочь я помещу в Екатерининский институт, брат Михаил… будет платить за нее, а этих молодцов я беру на свой счет в Пажеский корпус…”

Царь пообещал и — вот урок всем правителям! — своего обещания не забыл. По достижении необходимого возраста Александра Россет была определена в Екатерининский институт — самое престижное в России заведение для молодых девиц, причем обучалась она не на деньги семьи (которых не было), а за счет великого князя Михаила Павловича. Прошло совсем немного времени, и в семнадцать лет по протекции Михаила Павловича она стала фрейлиной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а после ее смерти в 1828 году — фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Так в ее судьбе случился удивительный, почти сказочный поворот, чем-то напоминающий историю Золушки. Впрочем, для того, чтобы занять место в русской культуре, красоты, везения и даже протекции императорской семьи вряд ли достаточно.

Но Александра Россет отличалась особым складом ума, хорошо разбиралась в литературе и, что, пожалуй, особенно ее выделяло, имела свои независимые суждения. К этому следует прибавить потрясающую интуицию, с которой она отделяла истинное искусство от ложного даже в тех случаях, когда поначалу обманывались признанные знатоки. К тому же она легко воспринимала и впитывала все новое и, несмотря на свое провинциальное происхождение, прекрасно усвоила привычки света. Поэтому вполне закономерно, что вокруг Россет стал — и довольно быстро — формироваться свой особый круг людей, куда входили лучшие перья России.

«Скромная фрейлинская келия на четвертом этаже Зимнего дворца сделалась местом постоянного сборища всех знаменитостей тогдашнего литературного мира», — вспоминал И. С. Аксаков о вхождении Александры Осиповны в литературную среду. Нет, пожалуй, ни одного литератора пушкинского круга, который не посвятил Россет, после замужества в 1832 году ставшей Смирновой, хотя бы нескольких восхищенных строк; ярким метеором промелькнул среди ее друзей Лермонтов; еще позже с ней сблизились Тургенев и Достоевский; поэт Полонский в течение трех лет был воспитателем ее сына. Особые отношения связывали Смирнову-Россет с Гоголем, который долгое время жил в ее доме и на ее средства; она среди адресатов гоголевских писем из «Выбранных мест из переписки с друзьями».

Жуковский был прав, когда заметил, что для каждого у Донны Соль находилось «по сердечной загвоздке». А Пушкин, посвятивший ей несколько стихотворений, написал как-то:

Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти
Те, те, те и те, те, те.

Стихотворцы разве что не устраивали поэтических турниров, посвященных своей музе. Из стихов, обязанных своим появлением на свет Смирновой-Россет, можно составить весьма объемистый сборник. И тут уж трудно удержаться от обилия стихотворных цитат.

Любил я очи голубые,
Теперь влюбился в черные,
Те были нежные такие,
А эти непокорные.
Глядеть, бывало, не устанут
Те долго, выразительно;
А эти не глядят, а взглянут, —
Так, словно, царь властительный.

Мало кто связывает с именем Смирновой-Россет этот знаменитый романс, а ведь стихи, положенные в его основу, не только посвящены ей близким другом Пушкина — поэтом Василием Туманским, но и написаны в ее присутствии.

Еще знаменитое стихотворение, посвященное Смирновой-Россет и вошедшее в золотой фонд русской лирики, автора которого — Лермонтова — в отличие от полузабытого ныне Туманского представлять не надо:

Без вас хочу сказать вам много,
При вас — я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго, —
И я в смущении молчу.
Что ж делать? Речью неискусной
Занять ваш ум мне не дано…
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно.

И еще одно стихотворение, на этот раз Пушкина. 18 марта 1832 года он подарил Смирновой на день рождения альбом и написал на первой странице «Исторические записки А.О.С.», намекая этим на то, что именинница должна записывать «истории», а чуть ниже — строки:

В тревоге пестрой и бесплодной
Большого света и двора
Я сохранила взгляд холодный,
Простое сердце, ум свободный
И как дитя была добра;
Смеялась над толпою вздорной,
Судила здраво и светло,
И шутки злости самой черной
Писала прямо набело.

С Пушкиным Смирнову связывали особые отношения. Познакомились они в 1828 году на балу у Елизаветы Михайловны Хитрово, дочери М. И. Кутузова, и очень часто виделись вплоть до марта 1835-го, когда Александра Осиповна уехала за границу с мужем Николаем Михайловичем, в то время чиновником русской миссии в Берлине. Пушкин поначалу был настроен в отношении фрейлины весьма решительно, но получил отказ. Семейное предание гласит, будто бы Александра Осиповна, смеясь, сказала поэту: «Пушкин, я ценю тебя как сочинителя, но как мужчина ты не в моем вкусе…» Пушкин ничуть не обиделся и при каждом удобном случае тепло отзывался о «южной ласточке».

В «Записках», сочиненных уже на склоне лет, Смирнова вспоминала, как только что женившийся Пушкин «взял привычку» приходить по вечерам к ней в гости с молодой женой. При этом он часто читал стихи и испрашивал у Смирновой ее мнение. Известно, сколь нежно и трепетно относился поэт в ту пору к своей юной супруге, но очевидно и другое — с черноокой Россети говорить о литературе Пушкину было интереснее. Яков Полонский записал за Смирновой: «По утрам я заходила к Пушкину. Жена так и знала, что я не к ней иду: “Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну и иди к нему…” — “Конечно, не к тебе. Пошли узнать, можно ли?”» Все это, вероятно, раздражало и заставляло ревновать Наталью Николаевну, которая в пику «сопернице» произносила фразы наподобие: «Ах, Пушкин, как ты надоел мне со своими стихами!»

Последний раз Смирнова и Пушкин виделись в марте 1835 года. О его гибели Смирнова узнала в Париже, где ее муж служил по дипломатической части, и была одной из немногих в высшем свете, кто по-настоящему горевал о поэте. Она тут же написала Вяземскому: «Ничего нет более раздирающе-поэтического, чем его жизнь и его смерть». В апреле 1837 года, когда великосветская молва склонялась к оправданию Дантеса и по гостиным носился шепоток, будто талант Пушкина в последние годы перед смертью сошел на нет, Смирнова написала пророческие слова: «Одно место в нашем кругу пусто, и никогда никто его не заменит. Потеря Пушкина будет еще чувствительнее со временем».

Уже этого, учитывая, сколь бережно собирается все, связанное с Пушкиным, достаточно было бы, чтобы навсегда оставить в истории имя Смирновой-Россет. Но она заслужила больше, нежели просто светить отраженным светом, даже если это свет Пушкина.

Вскоре после трагедии на Черной речке Смирновы вернулись в Россию, и довольно быстро их дом стал местом, где запросто собирались петербургские литераторы. Возник литературный салон Смирновой — уникальное явление в культурной жизни Санкт-Петербурга, а значит, и всей страны. В конце тридцатых — начале сороковых годов XIX века не было в России ни одного сколько-нибудь значительного поэта или писателя, который хотя бы раз не побывал у Александры Осиповны.

Личная жизнь ее не заладилась. Замужество за Николаем Михайловичем Смирновым (кстати, Пушкин был на их свадьбе шафером) дало богатство, но счастья не принесло. Муж, впоследствии ставший губернатором Санкт-Петербурга и сенатором, был человек благородный, но далекий от ее интересов. Ему больше нравилось играть в карты, нежели вести, казалось бы, бесполезные беседы об искусстве. Под конец жизни супруги сохранили только формальные отношения. Отношения с детьми тоже не складывались. Словом, салон был главным, что соединяло Александру Осиповну с прекрасным временем ее молодости.

Последние годы жизни Смирнова много путешествовала по России и за границей. И умерла она в 1882 году далеко от родины — в Париже, но похоронить себя завещала в Москве, что и было исполнено. Газета «Московские ведомости» известила: «Тело умершей 7 июня сего года в Париже вдовы тайного советника Александры Иосифовны Смирновой имеет быть привезено в Москву 8-го сентября. День погребения в Донском монастыре 9 сентября в 11 часов утра. Родственники и знакомые приглашаются в этот день почтить память умершей».

Что удивительно — салон Смирновой после смерти хозяйки продолжил существование, хотя и совсем в других стенах. Ее сын Михаил, ученый-ботаник, член Венского и Парижского научных обществ, переселился с семьей в Тифлис, поближе к флоре Кавказа, изучению которой посвятил всю жизнь, и перевез туда обстановку петербургского дома. Так завершился круг, начатый исходом грузинских предков Смирновой из Грузии в начале предыдущего века.

В доме Смирновых, теперь уже на грузинской земле, за теми же столами, за которыми сидели в Петербурге Пушкин, Гоголь и Лермонтов, вновь стали собираться люди искусства. Здесь перебывал весь цвет грузинской культуры девятнадцатого века, сюда любил приходить классик грузинской литературы Илья Чавчавадзе… Миновать салон Смирновых считалось неприличным для каждого приезжавшего в Тифлис русского, имеющего отношение к литературе и искусству. Здесь часто бывал П. И. Чайковский и даже, как-то задержавшись в Тифлисе на целый месяц, одалживал пианино, на котором когда-то упражнялась Александра Осиповна.

Удивительно, но и в советское время жизнь салона не угасла окончательно — сюда приходили читать стихи грузинские поэты Тициан Табидзе, Галактион Табидзе, Паоло Яшвили, Валериан Гаприндашвили… И вот факт, способный захватить воображение у любителей всякого рода совпадений (или, если угодно, закономерностей), — в годы войны, находясь в Тбилиси в эвакуации, В. В. Вересаев некоторое время жил у внука Смирновой-Россет — профессора Тбилисского университета Георгия Михайловича и работал над своей знаменитой книгой «Пушкин в жизни» за тем самым секретером, на который поэт когда-то положил альбом с надписью на первой странице «Исторические записки А.О.С.».

«Автобиографические записки» А. О. Смирновой, русской красавицы грузино-немецко-французского/итальянского происхождения, не раз цитируются в вересаевском труде…

Print Friendly, PDF & Email

Это интересно:

События и люди эпохи правления Николая I (1825—1855)
  В июле 1826 года на куртине Петропавловской крепости были повешены пять дека...
Правление Святополка II (1093-1113 гг.)
После смерти старших братьев Всеволод сконцентрировал в своих слабых руках всю власть триу...
Социальные слои древней Руси
В то время как некоторые из славянских групп в конце концов утверждали свою независимость ...
Три составные части правительства древней Руси
Характер княжеской власти изменился с появлением скандинавов на Руси. Олег и его наследни...
Close

Adblock Detected

Please consider supporting us by disabling your ad blocker