досье-Кутузов-

Первое, что помнил Миша Кутузов — это как однажды подвел его отец к жеребенку по имени Игрунок и разрешил дать тому кусочек сахара. Же­ребенок был маленький, большеголовый, на тонких нож­ках, но Мише он показался высокой и крупной лошадью, потому что двухлетний мальчик головой едва доставал до его живота.

Миша хорошо запомнил гладкую гнедую шерстку Иг­рунка и его круглый, черный, пугливый глаз. А когда Игру­нок взял с ладони мальчика сахар, то Миша почувствовал, что губы жеребенка были мягкими, влажными и ласковы­ми. Потом Миша частенько угощал жеребенка сахаром.

А еще через год отец усадил Мишу на спину Игрунка и, придерживая сына за пояс, велел взять в руки повод.

Игрунок покосился на мальчика большим умным гла­зом и тихонечко двинулся с места, понимая, что седок еще мал и везти его нужно с осторожностью. Пяти лет Миша уже вовсю носился на Игрунке по округе.

Жили Кутузовы в большом барском доме в селе Федоров­ском, куда приезжали из большого города Петербурга на все лето. Однажды, когда Мише шел уже седьмой год, отец дал ему записку и попросил свезти в соседнее село к знакомым помещикам по фамилии Ганнибал. Путь был неблизкий — верст двенадцать. Перед отъездом Миши отец повел сына к себе в кабинет. Там он открыл конторку и достал большую картонную папку. Развязав тесьму, вынул сложенную вчет­веро, наклеенную на холст карту и расстелил ее на столе.

К этому времени Миша уже научился читать и писать, знал таблицу умножения, начал рисовать, но еще не зани­мался географией. Отец Миши — Илларион Матвеевич Ку­тузов — служил военным инженером и потому прекрасно знал математику, искусно чертил планы и карты, мог по­строить дом в три этажа или даже целую крепость, навести мост через самую широкую реку, отыскать место, где под толстым слоем земли скопилась вода, и выкопать там коло­дец. И план этот, конечно, нарисовал он сам. Отец подвел Мишу к карте и сказал, что это окрестности села Федоров­ского, а затем показал соседние деревушки и усадьбы, поля и рощи, ручейки и речки.

Поля были раскрашены в зеленый цвет, речки, пруды и озерца — в синий, черные ниточки дорог бежали от одной деревни к другой, а маленькие березки и осинки, дубки и елочки указывали, какие деревья растут в лесах. И овра­ги были обозначены на карте, и болота, и луга, и мельни­цы, и мосты через речки. Окружала все это пространство толстая красная полоса.

-Что это? — спросил Миша.

И отец ответил:

-Красная полоса — это граница владений наших, а вну­три нее — наши деревни и земли. В них живут прина­длежащие нам мужики и бабы. Это наши имения, сын мой. А за красной полосой владения других помещиков, таких же дворян, как и мы.




Он ногтем провел по дороге, что уходила из Федоровско­го наверх — на север — и, пересекая границу, убегала даль­ше, и добавил:

-В двух верстах к северу от границы имений наших живут Ганнибалы. Вот туда-то и надобно будет доставить письмо.

Единственный (и то, дискутируемый) дошедший до нас портрет генерал-аншефа И.П. Ганнибала - картина неизвестного художника

Единственный (и то, дискутируемый) дошедший до нас портрет генерал-аншефа А.П. Ганнибала — картина неизвестного художника

Миша, несказанно гордясь поручением, тотчас же от­правился в путь и теперь все, что видел вокруг, как бы при­мерял к карте, которая осталась в кабинете отца.

Ехал он в имение к Ганнибалам с большим интересом. Рассказывали, что его хозяином был генерал. Да не такой, как все другие, а чернокожий.

Миша никогда его не видел, очень хотел хотя бы раз на него взглянуть, но когда привез записку, то оказалось, что генерала нет дома и пришлось отдать записку какой-то ба­рыне, такой же, как и все вокруг, — белокожей, голубогла­зой, русоволосой.

Так и не довелось Мише в этот раз увидать диковинного генерала, но он не огорчился, потому что по дороге увидел немало интересного: пасеку на опушке черного леса, диких коз, которые вышли из леса и, не боясь его, щипали сено из сметанных стогов, странников, что брели куда-то с медны­ми кружками на поясе, а на кружках Миша прочитал: «На построение храма».

Второе воспоминание из тех, что чаще других приходили к нему, — прогулка с отцом по Петербургу, где Миша родился и жил осенью, зимой и вес­ной, возвращаясь в конце лета из Федоровского.

Гуляя с Мишей по городу, отец рассказывал ему о стро­ительстве мостов и устройстве плотин и запруд, показывал разные дома и дворцы и объяснял, чем один дом или дворец отличается от другого. Для того чтобы Миша хорошо запом­нил все увиденное и услышанное, отец, когда приходили они с прогулок домой, велел ему рисовать несколько разных домов и подписывать под каждым, в каком стиле дом по­строен, кто его архитектор, из каких частей дом состоит.

А однажды в погожий осенний день привел отец маль­чика в крепость, что стояла на острове. Была она главным укреплением города и называлась Петропавловской.

Отец и сын прошли под гулкими сводами бастиона и оказались на тесном дворе, окруженном со всех сторон тол­стостенными крепостными зданиями и высокой кирпичной стеной. Кругом, куда ни глянь, был гранит, валуны, кам­ни, кирпичи, и даже земля оказалась покрытой крупными серыми булыжниками.

Прямо напротив ворот, в которые они вошли, находи­лись еще одни ворота, а за ними — еще один двор. В середи­не двора стоял собор Петра и Павла с высоким золоченым шпилем, а со всех сторон собор окружали бастионы, дома и стены крепости.

Один из бастионов был в строительных лесах. Возле не­го Миша заметил небольшую группу рабочих и какого-то важного военного в шляпе с плюмажем, при шпаге с золо­ченым эфесом, в мундире с золотыми обшлагами.

— Инженер-генерал Абрам Петрович Ганнибал, — ска­зал отец, перехватив взгляд Миши, и, поправив треуголку, быстро пошел к генералу.

«Да ведь это наш сосед по имению», — догадался Миша, услышав знакомую фамилию.

Их сосед был знаменит не только тем, что справедливо почитался лучшим военным инженером России. Не мень­шую известность приобрел он и тем, что был единственным в стране чернокожим генералом.

Дом Кутузовых в селе Федоровском находился недалеко от дома Ганнибала, но чернокожий генерал ни разу не был у них в гостях, да и к Ганнибалам в гости Кутузовы званы не были. И случалось это не потому, что соседи были в ссо­ре. Нет, жили они дружно, да так выходило, что редко ког­да оказывались генерал Ганнибал и капитан Кутузов в одно и то же время в своих деревнях.

Абрам Петрович Ганнибал родился в Эфиопии и прозы­вался эфиопом. И был он в той стране не то княжеского ро­да, не то даже царского. А потом захватили его — малень­кого еще — морские разбойники — пираты и продали в рабство, в Турцию. Там-то и выкупил Ганнибала из неволи русский посол Савва Рагузинский, а когда вернулся в Рос­сию, то подарил смышленого мальчонку русскому царю Петру I. Петр крестил мальчика, дал ему свое отчество, а вслед за тем отправил крестника в Париж учиться.

Ганнибал прилежно учился и вернулся на свою новую родину инженером. Здесь он строил крепости, рыл каналы и, кроме того, обучал инженерному делу учащихся Петер­бургской инженерной военной школы.

Увидев капитана Кутузова с незнакомым ему мальчи­ком, генерал спросил:

-А кто же это такой? Уж не сын ли твой?

На что отец ответил по-военному:

-Так точно, ваше превосходительство! Сын мой Ми­хаил!

-Интересно тебе здесь? — спросил Ганнибал Мишу.

И мальчик, подражая отцу, ответил:

-Так точно, ваше превосходительство, интересно!

-А что же именно интересно? — продолжал спраши­вать генерал.

-Да все, — отвечал Миша. — И бастионы, и стены, и кронверки, и куртины, и фасы, и как все они друг с другом связаны, и как все вместе образуют крепость.

Ганнибал не ожидал, что мальчик произнесет столько мудреных слов, какие не все знает и кадет из первого клас­са инженерной школы.

И потому, радостно изумившись, сказал:

-Гляди-ка, капитан, вырос с тобою рядом еще один инженер!

На что отец отвечал генералу:

-Готовлю его помаленьку в нашу инженерную школу, в которой и сам когда-то учился. Да и по городу гуляю с ним не просто так, а со смыслом, — поясняю все то, что во­енному инженеру потом пригодиться сможет.

-Ах, молодец капитан! Ей-богу, молодец! Да и ты, Ми­хаил, тоже малый не промах. Старайся, и выйдет из тебя генерал, а может быть, и фельдмаршал.

Миша радостно улыбался, слушая Ганнибала, и старый эфиоп казался ему ничуть не страшным, а добрым и милым человеком. И казалось Мише, будто играет с ним Ганнибал в детскую игру, в которой он, Миша, солдат, а Ганнибал — генерал. И потому при последних словах Абрама Петрови­ча Миша подобрался, вытянул руки по швам и звонко вы­крикнул:

-Так точно, ваше превосходительство! Буду стараться стать фельдмаршалом!

…Михаил Кутузов и стал им ровно через шестьдесят лет после этой встречи.

Отец, как и обещал, отдал Ми­шу в Санкт-Петербургскую артиллерийскую и инженерную школу. И здесь Миша навсегда запомнил тот день, когда впервые надели на него военный мундир — кафтан красно­го сукна с черным воротником и черными обшлагами на ру­кавах, красные штаны и треугольную черную шляпу с се­ребряным позументом.

68 лет прожил Кутузов и 55 лет носил он мундир рус­ской армии — сначала кадетский, потом офицерский и в конце генеральский, но более других дорог и памятен ему остался тот самый — первый.

В один из летних дней 1759 года Мишу Кутузова вывез­ли из Петербурга в лагерь вместе с такими же, как он, «но­виками» на телегах — по шесть человек на каждой, одетых во все домашнее, не обученных ходить строем, не знающих воинских команд.

Вывезли их утром и повезли сначала по тряским, кры­тым булыжником городским улицам, потом по пыльным дорогам предместий и, наконец, по берегу Невы мимо дач, хуторов, мельниц, туда, где уже разбили лагерь старшие его товарищи.

Солнце в тот день палило нещадно, хотелось пить, по­том захотелось есть, но обоз катился вперед, и солдаты-ез­довые отвечали мальчикам одно и то же:

-Терпите, барчата. Такова солдатская доля — терпеть да превозмогать.

Вечером обоз остановился на берегу Ижоры. Миша едва слез с телеги. Ему хотелось лечь хоть на землю и немного от­дохнуть от долгого и трудного переезда. Да не тут-то было.

-Ставить палатки! — закричал вдруг какой-то безусый юнец почти таких же лет, что и Миша, только, в отличие от приехавших, одетый в красно-черный кадетский мундир.

Миша и еще пятеро мальчиков, ехавших вместе с ним на одной телеге, начали ставить палатку, в которой им предстояло ночевать. Палатка была обыкновенной, солдат­ской, из толстой парусины, но казалось, будто сделана из жести — такой тяжелой и жесткой она была.

Миша и его товарищи уже слышали бой барабана и крик: «Ужинать!», уже другие мальчики убежали к кост­ру, откуда вкусно запахло кашей, а они все еще крутились вокруг палатки, укрепляя ее остов, натягивая веревки и поглубже забивая в землю колышки. Наконец, все вроде было готово, и Миша со своими новыми друзьями тоже по­бежал к костру.

О, какой необыкновенно вкусной оказалась солдатская каша! Миша не только выскреб ее ложкой всю до донышка, но еще и собрал остатки хлебной коркой. Он не однажды видел, что так поступали дворовые и мужики в Федоров­ском. Все они до капельки съедали щи, до крупинки — ка­шу, а хлебные крошки обязательно сметали со стола в ла­донь и бережно отправляли в рот, стараясь, чтобы ни одна крошка не упала на пол.

«Вот так и я нынче», — подумал Миша. И потому что он всегда старался понять, отчего происходит то или другое с ним самим или с другими людьми, подумал: «А почему и я сегодня ел кашу, как мужик, и даже котелок вычистил коркой?»

И вдруг понял.

Миша вырос не в бедной семье. И, казалось, могла ли его удивить обыкновенная, к тому же чуть подгоревшая ка­ша? А ведь вот — не только удивила, но даже восхитила.

И произошло это оттого, что сегодня, прежде чем опус­титься у костра на теплую землю и получить в только что выданный ему солдатский котелок черпак каши, Миша много и упорно трудился.

А пролежи он целый день на боку в садовой беседке или у себя в комнате, разве показалась бы каша такой вкусной? Нет, конечно.

Потому что если человек здоров, то есть ему не хочется только потому, что он перед тем не работал, а ленился и бездельничал.

А сегодня Миша устал и наработался так, как каждый день работали и уставали крестьяне и солдаты. Оттого и ап­петит у него сегодня был таким же, как и у них, и даже ел он не как хорошо воспитанный мальчик из дворянской семьи — ложкой с тарелки, — а как крестьянский паренек или солдат-новобранец — хлебной коркой из котелка.

А вскоре после ужина, когда уже закатилось солнце и на темное небо выплыл золотой кораблик месяца, Миша услы­шал первый крик медной военной трубы, увидел, как тот­час же отовсюду побежали к палаткам кадеты. Последний кадет, пробегая мимо новеньких, проговорил-пропел, под­ражая трубе: «Спать-спать! По-палаткам!» И нырнул под полог своей палатки, стоявшей неподалеку от Мишиной.

Миша едва улегся на тюфяк, набитый свежим сеном, как тут же уснул. А под утро приснился ему сон, который запомнил он на всю жизнь…

Снилось Мише, будто пришла к нему маменька. Он пло­хо помнил ее, потому что маменька умерла, когда было Ми­шеньке три года. Маменька была ласкова, но серьезна и грустна. На ней была надета длинная белая шаль, и ма­менька вдруг сняла ее и плавно развернула. Шаль побежа­ла из рук маменьки, коснулась пола и стала развертывать­ся и убегать все дальше и дальше, застилая сначала пол, а потом и порог, шла от порога в дальнюю даль. И вот уже шаль слилась с дорогой и скрылась за горизонтом.

«Ступай, Мишенька, — сказала маменька, — дай Бог, чтобы твоя дорожка была чиста да ровна, как моя шаль», — и исчезла. А вместе с нею исчезла и ее шаль.

А Миша взглянул под ноги и увидел дорогу — узкую, каменистую, черную. «Неужели моя дорога будет столь ко­ротка и трудна?» — подумал он и оглянулся, надеясь, что маменька где-то здесь, где-то рядом и ответит ему.

Однако маменька не появилась, но ответила ему отку­да-то издалека. «Гляди, сынок, — сказала маменька, — вот она, твоя дорога». И Миша увидел вдруг дальние дали, ре­ки, бегущие поперек его пути, густые леса, пропасти, высо­кие и крутые горы, вершины которых терялись в облаках. А еще выше, в разрывах облаков, над вершинами гор, Ми­ша увидел стаю орлов, парящих под самым солнцем. И он в последний раз оглянулся, надеясь еще раз увидеть мамень­ку, но ее не было, и он пошел вперед один, не отрывая взора от орлиной стаи, которая своим клекотом будто звала его к себе.

…Миша проснулся от громкого крика трубы, звавшей кадетов на первую утреннюю поверку, на первое постро­ение. Он быстро оделся и выскочил из палатки. Над лаге­рем вставало солнце. Миша взглянул на него, вспомнил только что приснившийся сон и подумал: «Солнце уже встало, и, наверное, скоро прилетят сюда и мои орлы».

А потом всех новичков выстроили и повели в баню. Когда они закончили мыться, каждому из них выдали мундир — тот самый — красно-черный, а сверх того шляпу, башмаки, чулки и пояс.

Обратно повели строем, под настоящий барабан. И хотя строй был еще нечетким и ломким, каждый из них старал­ся идти в ногу с другими.

Так началась очень трудная и очень почетная военная дорога — дорога победы, по которой Михаил Кутузов шел всю свою жизнь. В конце жизни он стал фельдмаршалом. Тогда-то и прилетели к нему его орлы — орлы из бронзы и мрамора, — и опустились на памятники русским солдатам и офицерам, которые прошли под его командованием пол-России и пол-Европы.

А орла всегда называли царем птиц. И у всех народов изображение орла означало победу.

Санкт-Петербургскую артиллерийскую и инженерную школу, когда Миша Кутузов в ней учился, некоторые называли по-старинному: «Госу­даревой школой бомбардиров, розмыслов и хитрецов». Много надо было размышлять и многим хитростям вы­учиться, прежде чем безусый, мало что знавший кадет ста­новился офицером — инженером или артиллеристом.

Одним из главных предметов в обучении будущих инже­неров и артиллеристов была математика, потому что устро­ители школы считали ее основой всех наук.

Миша неплохо знал математику еще до того, как посту­пил в школу: отец его, инженер-полковник Илларион Мат­веевич Кутузов, основательно о том позаботился, обучив сына арифметике, алгебре и геометрии с тригонометрией. Однажды преподававший кадетам математику капитан Иван Андреевич Вельяшев-Волынцев предложил своим ученикам доказать, что при ударе двух шаров друг о друга они разлетятся в стороны под прямым углом.

Вельяшев взял два деревянных лоточка, приподнятых под углом в 30°, и, пуская по дну каждого из них по одному чугунному шрапнельному шарику, направлял их так, что шарики обязательно сталкивались.

Вельяшев катил их навстречу друг другу под разными углами, но, несмотря на это, шарики всегда разлетались только под одним углом — 90°. Закончив урок, Иван Анд­
реевич велел кадетам к послезавтрашнему дню найти дока­зательство этого явления.

Загадка вроде была простой, да вот разгадка никак не давалась. Миша исчертил и исписал целый ворох бумаги — ответа не было. Перебирая в уме возможные варианты ре­шения, он даже начал разговаривать сам с собой. «Так. Нет, не так», — говорил Миша, продумывая новый, очеред­ной способ решения. (С этого времени такие рассуждения вслух с самим собой вошли у него в привычку. И даже бо­лее чем через полвека, в ночь перед Бородинским сражени­ем, его адъютанты, не смыкавшие глаз вместе со своим главнокомандующим, слышали, как из комнаты деревен­ской избы, где стояла кровать фельдмаршала, тихо доноси­лось знакомое присловье: «Так. Нет, не так». Это Кутузов просчитывал варианты предстоящего сражения.)

Миша впервые потерял покой и сон: два дня и две ночи голова его была занята проклятыми шарами. Наконец, лишь под утро второй почти бессонной ночи, когда он, из­мучившись, заснул, вдруг представилось ему это решение, все время ускользавшее от него.

Будто некто сказал ему: «Упрости задачу. Пусть первый шар будет неподвижен, зато второй пусть летит к нему с уд­военной скоростью — ведь математически это одно и то же. Примени затем закон сохранения количества движения, и ты получишь ответ, что имеешь дело с треугольником. Примени затем другой закон — сохранения энергии, и ты получишь, что сей треугольник — прямоугольный. А если это так, то и угол между направлением скорости первого шара и скорости шара второго не может быть никаким иным, кроме как углом прямым».

Миша закричал: «Нашел!» — и проснулся.

Он даже не подозревал, что и до него, и после него те лю­ди, мысль которых неустанно работала в заданном направ­лении, добивались в конце концов того, к чему стремились. Однако одного стремления было мало. Нужно было, чтобы оно опиралось на знание. Только этот несокрушимый сплав знания и воли обеспечивал конечный успех.

И потому кадет, офицер и генерал Кутузов, упорно учившийся всю жизнь и не менее упорно развивавший свою волю, намного чаще, чем другие, добивался конечного успеха в своей профессии — победы над неприятелем.

Сбреди двух десятков предме­тов, преподававшихся в школе, не последнее место занима­ла военная история.

На первом курсе мальчики читали жизнеописания ве­ликих полководцев. На втором начинали понемногу разби­раться в планах и картах походов и сражений. А на третьем должны были «читать всех военных авторов и делать на них рефлекцы», то есть, прочитав, составлять коротенький письменный пересказ.

Сначала любимой книгой Миши была «Жизнь Алек­сандра Македонского», сочиненная римским историком Квинтом Курцием, а потом — «Галльская война», написан­ная полководцем Юлием Цезарем. Кроме них, кадетам ве­лено было изучать деяния полководцев нового времени: ав­стрийских генералиссимусов Раймонда Монтекукколи и принца Евгения Савойского, французов — маршала Анри де Пиренна и герцога Луи Конде и прочих иноземных во­ителей, ибо военную историю России тогда еще не изучали.

Кадеты должны были не просто знать, когда и с какими силами одержал тот или иной полководец победу, но и по­нимать, почему это случилось, или, как говорилось в школьной программе по военной итории, «рассуждать о всех знатных баталиях, рассуждать те погрешности, отчего они — сии баталии и акции потеряны (то есть проиграны), а также и те случаи применять, отчего они выиграны».

Разбирая однажды действия римского полководца Фабия, сражавшегося против великого карфагенского заво­евателя Ганнибала, Миша оказался единственным из всех кадетов, взявшим его под защиту, в то время как все его то­варищи высказывали Фабию открытую неприязнь и совер­шеннейшее непочтение.

-Старая баба твой Фабий, а отнюдь не воин! — кипя­тился Мишин приятель Вася Бибиков. — По мне лучше умереть героем, чем пятиться, подобно раку, отдавая врагу грады и веси и несчастных своих соотечественников. А па­че того, навсегда оставляя в памяти потомков позорное пят­но труса на имени своем!

-Много ли проку в гибели на поле брани, ежели сраже­ние, а то и вся кампания из-за гибели полководца будет проиграна? — резонно и невозмутимо парировал Миша.

Тогда-то и было решено поручить кадету Михайле Куту­зову сделать «рефлекц» и прочитать доклад о 2-й Пуниче­ской войне и о действиях в ней полководца Фабия, прозван­ного в Риме Кунктатором, что означало «Медлитель».

Готовясь к докладу, Миша прочитал книгу греческого историка Полибия, в которой подробно обо всем этом по­вествовалось, вычертил схемы походов Фабия и важней­ших сражений, им данных.

Придя в класс, Миша приколол листы со схемами к до­ске и, читая доклад, в нужных случаях подтверждал свои слова тем, что означено было на планах.

— В 219 году до Рождества, — начал Миша, — карфа­генский полководец Ганнибал захватил в Гишпании союз­ный Риму город Сагунт. Это и послужило поводом к началу 2-й Пунической войны.

Римляне полагали, что станут сражаться с Ганнибалом в Африке — возле его столицы Карфагена и в Гишпании — на ее восточном побережье, возле Сагунта. Однако Ганни­бал об этих планах проведал, быстро двинулся в Италию, перешел Альпы и поразил римлян в сражениях на реках Тицина и Требия, а вслед за тем наголову разбил их в гене­ральной баталии на берегу Тразименского озера. Погибла почти вся римская армия и ее военачальник — консул Фла- миний.

Вот тогда-то и встал во главе оставшихся войск Фабий. Он понял, что с малыми силами ему не сдержать Ганниба­ла, и стал от решительных баталий уклоняться, но множе­ством мелких стычек и нападений ослаблять вражескую армию. А кроме того, не давал ей возможности получать никакой помощи из Карфагена.

Фабий отступал в глубь Италии, изматывал карфаге­нян, но народ Рима не понял его замысла и строго осудил его деяния, не проникая в их суть, но видя лишь внешнюю сторону кампании.

Фабий по требованию народа был смещен, а на его место поставлен сторонник решительного сражения — консул Те­ренций Варрон.

2 августа 216 года армия Варрона остановилась около деревни Канны и приготовилась к генеральному сражению. Римлян было 80 тысяч, карфагенян — 50. Несмотря на это, войско Варрона было окружено и почти все перебито. Ни­когда еще не бывало столь полной победы неприятелей над римлянами, как при Каннах.

Вот тогда-то и вспомнили о Фабии и признали мудрость его, заключающуюся в осторожности, ибо продолжай он от­ступать, то и не было бы этой конфузии и судьба Рима не повисла бы на тончайшем волоске.

Кадеты, выслушав Мишу, все же не признали правоту Фабия. По ним лучше было проиграть баталию, но выка­зать себя героем.

Миша же стоял на своем, утверждая, что «конец — делу венец», а конец был венцом для римлян, и они увенчали лаврами победителя именно Фабия, а Ганнибал в конце концов испил горечь поражения.

И хотя разошлись они, так и не убедив друг друга, но спор этот навсегда запомнился Мише. А кроме того, он по­нял, что не всегда правы те, кто составляет большинство. И еще одно понял: нужно идти своим путем, если твердо веришь в его правильность.

В октябре 1758 года Миша Ку­тузов был произведен в капралы артиллерии, а менее чем через три месяца — 1 января 1759 года «за особенную при­лежность, и в языках и в математике знание, и паче, что принадлежит для инженера, имеет склонность, в поощрение прочим» — в кондукторы 1-го класса. (Звание кондук­тора присваивалось после сдачи экзамена на художника или чертежника.)

Кондуктора обычно выпускались в войска. Кутузова ос­тавили в школе «к вспоможению офицерам для обучения прочих».

Так четырнадцатилетний мальчик стал преподавать ка­детам арифметику и геометрию.

…Миша вошел в класс, и кадеты встали. Сколько раз потом поднимались, вставали во фрунт, вытягивались в струну при его появлении тысячи солдат и офицеров!

Но этот момент он запомнил так же хорошо, как и пер­вый день своей службы, когда надел впервые новый кадет­ский мундир.

Миша строго взглянул на затихший класс и, взяв в руки мел, шагнул к доске…

А 1 января 1761 года, на шестнадцатом году жизни, Михаил Кутузов был произведен в прапорщики и направ­лен в стоявший в окрестностях Петербурга Астраханский пехотный полк, командиром которого был Александр Ва­сильевич Суворов.

Print Friendly

Это интересно: