0_813c8_84ce9b88_XXL

Несколько эпизодов

После смерти Екатерины II наступило царствование ее сына, Павла I, последнее царст­вование в России XVIII века.

Теперь же ознакомимся с фрагментами из жизни рус­ского общества времен правления Павла (1796—1801) и приведем один анекдот из времени, предшествовавшего его царствованию.

Павел Петрович, будучи наследником престола, при­ехал в один из монастырей и услышал жидкий звон неболь­шого треснутого колокола.

— Что ж вы не попросите государыню сменить колокол? Ведь она бывала у вас в обители, — сказал Павел настояте­лю монастыря.

— При посещении обители государыней колокол и сам не раз просил ее об этом, — ответил настоятель. — А ведь его голос все же громче моего.

Вскоре после вступления на престол Павел ввел в обычай награждать орденами священ­ников. Ордена велел он носить на шее, а звезды на рясах и мантиях. Первыми кавалерами стали новгородский митро­полит Гавриил (Петров), награжденный орденом Андрея Первозванного; орденом Александра Невского награжден был казанский архиепископ Амвросий (Подобедов) и орде­ном Святой Анны — гатчинский протопоп Исидор. Из воен­ных полковых священников орденом Святой Анны был на­гражден соборный протоиерей, капеллан Преображенско­го полка Лукьян (Протопопов).

Мелочной регламентации жизни свидетельствуют многие распоряжения Павла, но, пожалуй, ярче иных вот это.

1 декабря 1797 года Павел отдал военному губернатору Петербурга, которым был тогда Алексей Андреевич Арак­чеев, приказ, состоящий из многих пунктов, и среди проче­го повелел:

чтоб более было учтивостей на улицах, воспрещается всем ношение фраков; запрещается всем носить всякого ро­да жилеты, а вместо оных — немецкие камзолы;

не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжка­ми, также сапогов, ботинками именуемых, и коротких, стягиваемых впереди снурками и с отворотами;

не увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками, а повязывать оные приличным образом без из­лишней толстоты;

всем служащим и отставным с мундирами офицерам за­прещается в зимнее время носить шубы, а вместо их позво­ляется носить шинели, подбитые мехом;

запрещается танцевать вальс;

примечено здесь в городе, что не соблюдается между обитающими должная благопристойность, даже до того, что, повстречаясь младший со старшим, не снимает шляп.

И для того объявить, дабы всяк без изъятия младший перед старшим, повстречаясь где бы то ни было, снимал шляпу, подтверди строго сие наблюдать полицейским чинам, и в противном сему случае брать под караул; чтоб никто не имел бакенбард;




подтверждается, чтоб кучера и форейторы ехавши не кричали;

чтоб в проезде государя императора всякий мимо иду­щий и проезжающий останавливались;

чтоб публичные собрания не именовались клубами; чтоб всякий выезжающий из города, куда бы то ни бы­ло, публиковался в газетах три раза сряду;

воспрещается ношение синих женских сюртуков с крас­ными воротниками и белою юбкою;

прошу сказать всем, кто ордена имеет, чтоб на сюрту­ках, шубах и прочем носили звезды.

Екатерина II в годы своего цар­ствования собирала древнегреческие и древнеримские зо­лотые монеты и медали и к концу жизни имела большую и чрезвычайно ценную коллекцию.

Павел же, пренебрегая всем, что делала Екатерина, пре­небрег и этой коллекцией. Когда же на отделку залов Ми­хайловского замка понадобилось золото, то его любимец обер-камергер Александр Львович Нарышкин напомнил Павлу о коллекции матери.

— Счастливая мысль! — обрадовался Павел, и все ред­чайшее собрание тотчас же было переплавлено.

Сохранилось множество свидетельств о неуравновешенности, вспыльчивости Павла, но также и о внезапных приступах великодушия и благород­ства.

Вот некоторые из них.

Вскоре после вступления Павла на престол один купец, давший в долг Николаю Петровичу Архарову, ставшему после смерти Екатерины II петербургским генерал-губерна­тором, 12 тысяч рублей, подал императору жалобу, что Ар­харов не только не возвращает долг, но даже в последний раз побил своего кредитора. Жалобу свою купец подал Пав­лу, когда тот был на разводе караулов и Архаров по долж­ности находился с ним рядом.

Купец подал жалобу в руки Павлу, и тот, пробежав гла­зами несколько строк, сразу же понял, против кого она на­правлена.

  • Читай! — велел Павел Архарову, протянув гене­рал-губернатору жалобу.

Путаясь и заикаясь, тот начал тихим голосом читать бу­магу.

  • Читай громче! — приказал Павел.

И Архаров, сгорая от стыда, стал читать так, что все во­круг слышали о его позоре.

  • Значит, и то все правда, что вместо благодарности его за его же добро не только взашей гнали, но и били? — спро­сил Павел.

Архаров во всем признался и поклялся тут же вернуть долг.

А Павел этим примером показал всем, что решительно будет бороться за то, чтобы законы строго соблюдались все­ми его подданными независимо от того, какое положение они занимают.

Однажды во время маневров на Царицыном лугу в Петербурге Павел остался очень недово­лен маневрами и прохождением одного из кавалерийских полков и закричал: «Направо! Кругом! В Сибирь, марш!» Полк двинулся немедленно в Сибирь, но Павел вскоре оду­мался и послал вслед фельдъегеря, который и возвратил полк обратно в Петербург, догнав его неподалеку от Новго­рода.

1800 году в Красном Селе проводились маневры. Одной группой войск командовал граф фон дер Пален, другой — Кутузов. Император Павел находился в группе Палена в качестве командира эскад­рона.

Наблюдая за «противником», Павел увидал, что «вра­жеский» командующий стоит далеко в стороне от своих войск с адъютантами и очень небольшим конвоем.

— Разрешите мне взять в плен вражеского главноко­мандующего? — спросил Павел у Палена и, когда тот раз­решил, кинулся с эскадроном гусар вперед, соблюдая, впрочем, все правила предосторожности, чтобы не быть об­наруженным.

На самом краю леса, почти рядом с Кутузовым, Павел остановил эскадрон и стал следить за «неприятелем», удив­ляясь беспечности старого генерала.

К этому времени Кутузов отослал чуть ли не всех адъю­тантов и почти весь конвой и стоял совсем один.

Павел крикнул: «За мной!» — и выскочил из леса. И тут из лощин и из-за пригорка высыпали «неприятельские» егеря и пленили императора. В Павловске, разбирая про­шедшие маневры, Павел при всех обнял Кутузова и сказал: «Обнимаю одного из величайших полководцев нашего вре­мени!»

Неуравновешенность Павла, присущая ему с детства, со временем приняла характер психического заболевания. Жертвами гнева, чаще всего не­оправданного и несправедливого, становились тысячи ни в чем не повинных людей. Дело дошло до того, что импера­тор, подчиняясь мгновенно принятому решению, тут же подписывал манифесты об объявлении войны иностранным державам, а от этого зависела судьба не только отдельных личностей, но и всего государства.                                *

Петр Алексеевич фон дер Пален

Петр Алексеевич фон дер Пален

И в дворцовых кругах против Павла начал созревать за­говор. Во главе его стоял самый доверенный человек импе­ратора — генерал от кавалерии, граф, «великий канцлер Мальтийского ордена», петербургский военный губернатор Петр Алексеевич фон дер Пален, обязанный своими чина­ми и титулом Павлу, который возвел его в «графское Рос­сийской империи достоинство», даровав девиз «Постоянст­вом и усердием». В заговоре состояли и сыновья Павла — Александр и Константин.

Когда заговорщики уже решили убить императора, не назначив только точной даты, случилось нечто непредви­денное. Вот как о том вспоминал впоследствии сам Пален.

7 марта 1801 года в семь часов утра он вошел с докладом в кабинет Павла: тот всегда вставал рано и первым делом выслушивал доклады военного губернатора и полицмейсте­ра столицы.

Минуты две Павел серьезно и молча смотрел на вошед­шего и вдруг спросил: «Господин Пален, были ли вы здесь в 1762 году?»

Пален мгновенно сообразил, о чем говорит император (в 1762 году был убит отец Павла — Петр III), однако сде­лал вид, что не понимает вопроса.

  • Почему вы, ваше величество, задаете мне этот воп­рос? — насторожился Пален.
  • Да потому, что хотят повторить 1762 год, — ответил Павел.

Пален, мгновенно справившись с испугом, сказал: «Да, государь, этого хотят; я это знаю и тоже состою в заговоре».

Пален далее объяснил Павлу, что он вступил в заговор для того, чтобы выведать планы заговорщиков и сосредото­чить нити заговора в своих руках.

Успокоив Павла, Пален сказал:

  • И не думайте, ваше величество, сравнивать опас­ность, которая угрожает вам, с опасностью, угрожавшей вашему отцу.
  • Все это так, — ответил Павел, — но нужно быть на­стороже.

Пален, опасаясь, что Павел осведомлен и о составе уча­стников, назвал имя его старшего сына — наследника пре­стола Александра и предложил дать ему на всякий случай высочайшее повеление на арест цесаревича. Павел, ни ми­нуты не колеблясь, такое повеление подписал.

С ним Пален и отправился к Александру, приведя его в крайнее замешательство: теперь наследник должен был связать себя с заговорщиками кровью своего отца. Алек­сандр плакал, но все же согласился с тем, что Павла следу­ет убрать, — иначе его самого как минимум ждала тюрьма. Заговорщики назначили свержение Павла на 11 марта.

Чаще всего они собирались в доме генерал-майора Петра Хрисанфовича Обольянинова, любимца императора, пожа­лованного им в генерал-адъютанты в день коронации, а в последние месяцы царствования Павла занимавшего долж­ность генерал-прокурора Сената, в чьем ведении было не­усыпное наблюдение за справедливым и беспристрастным ведением дел в судах всех инстанций. Однако в ночь перед убийством главные заговорщики собрались в доме князя Платона Зубова, а возле Михайловского замка сосредоточи­лись два батальона гвардии.

В последний вечер своей жизни Павел казался возбуж­денным до невероятности. Он метал такие грозные взоры на императрицу и сыновей, обращался к ним с такими ос­корбительными словами, что даже самые несведущие люди не могли избавиться от мрачных предчувствий. Александр был бледен и печален.

  • Не болен ли ты? — спросил его отец.

Александр ответил, что чувствует себя хорошо.

  • А я сегодня видел неприятный сон, — сказал Па­вел. — Мне приснилось, что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нем.

Александр побледнел еще более. Потом Павел выпил ви­на й вроде бы повеселел.

Об этом вечере много лет спустя Кутузов, который, не будучи осведомлен о заговоре, оказался в Михайловском замке за столом с Павлом и его семьей, вспоминал: «Мы ужинали с государем… Он был очень оживлен и много шу­тил с моей старшей дочерью, которая присутствовала за ужином в качестве фрейлины и сидела против государя.

После ужина он разговаривал со мной, взглянув в зерка­ло, стекло которого давало неправильное отражение, ска­зал, смеясь: «Странное зеркало, я вижу в нем свою шею свернутой».

Полтора часа спустя он был уже трупом».

 

Print Friendly

Это интересно: