36_cover

Александр II, вступив на пре­стол, счел самой важной задачей своего царствования осво­бождение крестьян от крепостной зависимости.

30 марта 1856 года, находясь в Москве, он обратился к предводителю дворянства первопрестольной и уездным предводителям Московской губернии с речью, в которой сказал:

«Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убеж­ден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я ду­маю, что и вы одного мнения со мною, следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели сни­зу».

То, что Александр II произнес эти слова в Москве, едва ли было чистой случайностью.

Издавна Москва воспринималась всеми передовыми русскими людьми как императорский центр крепостниче­ства, в то время как за Петербургом прочно укрепилась ре­путация имперского центра бюрократии.

«Чем ближе к Москве, тем сильнее рабство», — говори­ли декабристы. И в самом деле, Сибирь, русский Север, ка­зачьи области — Дон, Кубань, Урал, Астрахань и другие были свободны от крепостнического ярма. И почти всегда, чем ближе та или иная область была расположена к Моск­ве, тем процент крепостных был выше, а крепостнические порядки — жестче.

Константин Дмитриевич Кавелин, крупный русский историк и публицист, преподавав­ший курс русской истории наследнику престола цесареви­чу Александру Александровичу — будущему императору Александру III, был вместе с тем и одним из известнейших деятелей по подготовке реформы 1861 года.

Ниже приводится фрагмент из его письма от 16 января 1856 года одному из выдающихся русских историков, про­фессору Московского университета Сергею Михайловичу Соловьеву (1820—1879), которое распространялось в спи­сках между либерально настроенными интеллигентами России.

«…По некоторым отрывочным фактам судя, положение наше теперь самое страшное. Казна истощена совершенно. Если бы Вы знали сумму бумажек, пущенных в ход, Вы бы не обинуясь сказали, что больше выпускать их было бы со­вершенным безумием. Об новых рекрутских наборах ду­
мать нечего не только потому, что людей нет (брали уже кривых и без девяти зубов: это факты), но потому, что не­чем нести денежную рекрутскую повинность, которая со­провождает натуральную; войска наши в таком же ужас­ном положении; грабеж начальства и происходящий от того мор рекрут и солдат превосходит всякое вероятие. В Крымской армии дисциплины нет: наружная палочная исчезла, а внутренняя — где ее взять? Разве ее безумно не искореняли 40 лет?..




Что касается до наших внутренних дел, сколько можно, конечно, судить по Петербургу, то Вы решительно не може­те себе представить, до какой степени общественное мнение выросло и переродилось. Как будто по мановению како­го-то волшебного жезла все изменилось вокруг Вас: Вы жи­вете в новом каком-то мире и не узнаете ничего и никого. Часто приходит не шутя в голову, что либо все вокруг Вас — безумцы и дети, или что Вы это видите во сне, или в бреду горячки и сумасшествия. Это не то, что подлецы из низости и расчетов стали вторить новому голосу нового вла­дыки, чтоб получить новые аренды, звезды и всемилости­вейшее благоволение. Нет! Это скорее похоже на то, как будто бы публика вдруг одумалась, очнулась и поняла, что она до сих пор делала какой-то неестественный вздор. И по­верьте, все это делается не по давлению и камертону свы­ше, а как-то самопроизвольно, вследствие внутреннего ка­кого-то непреодолимого толчка…»

На кануне реформы 1861 года при изучении истории России большое внимание уделя­лось проблеме чередования периодов застоя и перестройки общества, взлетов и падений в экономике и общественной жизни. Не прошел мимо этого и Николай Гаврилович Чер­нышевский.

В январе 1859 года он опубликовал в журнале «Совре­менник» статью «Политика», в которой писал:

«Исторический прогресс совершается медленно и тяже­ло… Только, если мы будем брать большие промежутки времени, лишь тогда заметим мы значительные изменения, значительную разницу. Откуда же она?» И Чернышевскийотвечает: «Она постоянно подготовлялась тем, что лучшие люди каждого поколения находили жизнь своего времени чрезвычайно тяжелою; мало-помалу хотя немногие из их желаний становились понятны обществу, и потом, ког­да-нибудь через много лет, при счастливом случае, общест­во полгода, год, много — три или четыре года работало над исполнением хотя некоторых из тех немногих желаний, которые проникли в него от лучших людей. Работа никогда не была успешна: на половине дела уже истощалось усер­дие, изнемогала сила общества, и снова практическая жизнь общества впадала в долгий застой, и по-прежнему лучшие люди, если переживали внушенную ими работу, видели свои желания далеко не осуществленными и по-прежнему должны были скорбеть о тяжести жизни. Но в короткий период благородного порыва многое было пере­делано…

Конечно, переработка шла наскоро, не было времени ду­мать об изяществе новых пристроек, которые оставались не отделаны начисто, некогда было заботиться о субтильных требованиях архитектурной гармонии новых частей с уце­левшими остатками, и период застоя принимал перестроен­ное здание со множеством мелких несообразностей и некра­сивостей. Но этому ленивому времени был досуг внима­тельно всматриваться в каждую мелочь, и так как исправ­ление не нравившихся ему мелочей не требовало особенных усилий, то понемногу они исправлялись; а пока изнемо­женное общество занималось мелочами, лучшие люди гово­рили, что перестройка не докончена, доказывали, что ста­рые части здания все больше и больше ветшают, доказыва­ли необходимость вновь приняться за дело в широких раз­мерах.

Сначала их голос отвергался уставшим обществом как беспокойный крик, мешающий отдыху; потом, по восста­новлении своих сил, общество начинало все больше и боль­ше прислушиваться к мнению, на которое негодовало прежде, понемногу убеждалось, что в нем есть доля прав­ды, с каждым годом признавало эту долю все в большем размере, наконец, готово было согласиться с передовыми людьми в необходимости новой перестройки, и при первом благоприятном обстоятельстве с новым жаром принима­лось за работу, и опять бросало ее не кончив, и опять дрема­ло, и потом опять работало».

Когда в бурном 1861 году все мыслящие граждане России жили надеждами на скорые и кардинальные перемены к лучшему, Н. А. Некрасов опуб­ликовал стихотворение «В столицах шум — гремят ви­тии…».

Название стихотворения стало крылатой фразой. Одна­ко в нем была и еще одна фраза, завоевавшая не меньшую популярность, хотя и диаметрально противоположная пер­вой:

А там, во глубине России,

Там вековая тишина.

Манифест 19 февраля 1861 года» является одним из величайших документов на­шей отечественной истории. Он был не только рубежом между двумя общественно-экономическими формациями, он остается пока еще непревзойденным по значению и пос­ледствиям государственным актом, даровавшим граждан­ские свободы миллионам закрепощенных людей.

Ниже этот документ приводится с некоторыми сокраще­ниями.

«Объявляем всем Нашим верноподданным 1

Божиим Провидением и священным законом престоло­наследия быв призваны на прародительский Всероссий­ский Престол, в соответствии сему призванию Мы положи­ли в сердце Своем обет обнимать нашею Царскою любовию и попечением всех Наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу Государственную до про­водящего на поле борозду сохою или плугом…

Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянами, возникали было частые недоразумения. Не­которые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христи­анскому всякая душа должна повиноваться властям пре­держащим, воздавать всем должное, и в особенности кому должно, урок, дань, страх, честь, что законно приобретен- ныя помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки, что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие соответственной по­винности.

И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди, при открывающейся для них новой будущности, поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделан­ное Благородным Дворянством для улучшения их быта…

Исполнители приготовительных действий к новому устройству крестьянского быта и самого введения в сие устройство употребят бдительное попечение, чтобы сие со­вершалось правильным, спокойным движением, с наблю­дением удобности времен, дабы внимание земледельцев не было отвлечено от их необходимых земледельческих занятий. Пусть они тщательно возделывают землю и со­бирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на землю постояннаго пользования или на земле, приобретенной в собствен­ность…»

Скудин из либеральных помещи­ков Тверской губернии, А. М. Унковский, определял поло­жение, создавшееся в России сразу после отмены крепост­ного права, как перемену, при которой на место крепостни- ка-помещика становится крепостник-чиновник, ибо могу­щество бюрократии не только не ослабло, но еще более усилилось.

«…Вся исполнительная власть находится в руках чи- новников-бюрократов, чуждых народу и ответственных пе­ред судом только тогда, когда это будет угодно их началь­никам, таким же бюрократам. Вся жизнь народа взята под опеку правительства, и потому дел бездна. Нет ни одной мелочи, безусловно доверенной самому народу; все делает­ся с разрешения высших властей. Народ не смеет нанять общими средствами одной подводы или лачужки для ис­полнения подводной или квартирной повинности; не может починить дрянного мостика; даже не имеет права нанять общего учителя грамоте; на все нужно позволение разных властей. Наконец, эта централизация доведена до того, что планы самых незначительных общественных строений, не стоящих внимания, должны быть представляемы на ут­верждение высших властей. При всем этом исполнитель­ной власти вручены все роды дел: и хозяйственные, и поли­цейские, и судебно-следственные, и даже чисто судебные…

Ясно, что этот порядок вовсе не может держаться по ос­вобождении помещичьих крестьян. При этой реформе он не будет иметь никакой опоры. Если управление останется по-прежнему, то помещичьи крестьяне должны неминуемо подпасть под необузданный произвол чиновников. В сущ­ности, ведь все равно — быть ли крепостным помещика или крепостным чиновника, и даже еще лучше быть крепо­стным помещичьим. Помещик имеет выгоду в благосостоя­нии крепостных людей, и власть его не переходит из рук в руки; к произволу одного скорей можно привыкнуть. По­этому помещичьи крестьяне останутся в таком же положе­нии, как теперь, если не в худшем…

Для охранения общественного порядка нужно прочное обеспечение строгого исполнения законов, а при нынешнем управлении где это обеспечение? Иные говорят, что прибав­ка жалованья или возвышение должностей разными отли­чиями могут привлечь лучших людей к государственной службе, но они забывают, что алчность человеческая, а еще более чиновничья, не удовлетворится никаким жаловань­ем; они забывают, что и теперь некоторые чиновники, по­лучающие 300—400 руб. и не имеющие никакого состоя­ния, проживают 8—10 тысяч. Возвышение должности внешними отличиями не соблазнит никого, кроме мелоч­ных людей, которые всегда оказываются ни к чему не спо­собными…»

(ним из самых крайних ради­калов пореформенной России был Петр Григорьевич Заич- невский — мелкопоместный орловский дворянин, недо­учившийся студент, организатор нескольких революцион­ных кружков. Летом 1861 года, после встреч с Н. Г. Черны­шевским и знакомства с произведениями А. И. Герцена и западноевропейских социалистов-утопистов, Заичневский стал выступать с речами перед крестьянами Подольского уезда Московской губернии и Мценского уезда Орловской губернии. Он призывал крестьян к неповиновению влас­тям, к переделу земли, к общинному владению. За это его арестовали. Находясь в тюрьме, весной 1862 года Заичнев­ский написал прокламацию «Молодая Россия», получив­шую необычайно громкий резонанс.

Ниже приводятся фрагменты из нее.

«Россия вступает в революционный период своего су­ществования. Проследите жизнь всех сословий, и вы уви­дите, что общество разделяется в настоящее время на две части, интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна к другой.

Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа — народа, угнетаемого и ограбляемого всеми…

Эта всеми притесняемая, всеми оскорбляемая партия — народ.

Сверху над ней стоит небольшая кучка людей доволь­ных, счастливых. Это помещики… потомки бывших лю­бовников императриц, щедро одаренных при отставке; это купцы, нажившие себе капиталы грабежом и обманом; это чиновники, накравшие себе состояния… Во главе царь… Это партия императорская…

Между этими двумя партиями издавна идет спор — спор, почти всегда кончавшийся не в пользу народа…

К этой безурядице, к этому антагонизму партий… при­соединяется и невыносимый общественный гнет, убиваю­щий лучшие способности современного человека…

Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки национального и областных собраний… Каждая область должна состоять из земледельческих общин… Земля, отводимая каждому чле­ну общины, отдается ему не на пожизненное пользование, а только на известное количество лет, по истечении кото­рых мир производит передел земель…

Мы требуем, чтобы все судебные власти выбирались са­мим народом; требуем, чтобы общинам было предоставлено право суда над своими членами во всех делах, касающихся их одних.

…Национальное собрание решает все вопросы иностран­ной политики, разбирает споры областей между собой, во­тирует законы, наблюдает за исполнением прежде поста­новленных, назначает управителей по областям, определя­ет общую сумму налога. Областные собрания решают дела, касающиеся до одной только той области, в главном городе которой они собираются…

Мы требуем правильного распределения налогов, жела­ем, чтобы они падали всей своей тяжестью не на бедную часть общества, а на людей богатых…

Мы требуем заведения общественных фабрик, управ­лять которыми должны лица, выбранные от общества, обя­занные по истечении известного срока давать ему отчет, требуем заведения общественных лавок… общественного воспитания детей, требуем содержания их на счет общества до конца учения… содержания на счет общества больных и стариков…

Мы требуем доставления всем областям возможности решить по большинству голосов, желают ли они войти в со­став Федеративной Республики Русской.

Без сомнения, мы знаем, что такое положение нашей программы, как федерация областей, не может бь*ть приве­дено в исполнение тотчас же. Мы даже твердо убеждены, что революционная партия… должна сохранить тепереш­нюю централизацию, без сомнения политическую, а не ад­министративную, чтобы при помощи ее ввести другие осно­вания экономического и общественного быта в наивозмож- но скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем…

Мы надеемся на народ… Мы надеемся на войско, наде­емся на офицеров, возмущенных деспотизмом двора… Но наша главная надежда на молодежь… Помни же, моло­дежь, что из тебя должны выйти вожаки народа, что ты должна стать во главе движения, что на тебя надеется рево­люционная партия!

…Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим ве­ликое знамя будущего, знамя красное и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республи­ка русская!» двинемся на Зимний дворец, истреблять жи­вущих там… Тогда бей императорскую партию не жалея, как не жалеет она нас теперь…

А если восстание не удастся… пойдем на эшафот нетре­петно, бесстрашно и, кладя голову на плаху или влагая ее в петлю, повторим тот же великий крик: «Да здравствует со­циальная и демократическая республика русская!»

Заичневский, Петр Григорьевич

Заичневский, Петр Григорьевич

Авторство Заичневского правительством установлено не было, но за подстрекательство крестьян к бунту и непови­новению властям он был приговорен к двум годам и восьми месяцам каторги. Возвратившись с каторги в Орел, Заич- невский продолжал организовывать революционные круж­ки якобинского толка, за что неоднократно арестовывался и ссылался.

Умер он в 1896 году в Смоленске, вернувшись из очеред­ной ссылки в Сибирь.

Осенью 1872 года в Петербурге возник пропагандистский народнический кружок «дол гушинцев», получивший свое название по имени его руко­водителя Александра Васильевича Долгушина.

Кружок просуществовал около года и в 1873 году был разгромлен полицией. Приводим здесь фрагментарно одну из наиболее популярных прокламаций «долгушинцев» «Русскому народу», составленную в июне 1873 года.

«…Итак, мы требуем, во-первых, чтобы оброки были уничтожены. Мы не хотим платить их, потому что призна­ем их несправедливыми. Та земля, которую нас заставляют выкупать, спокон веку нам принадлежала, на ней сидели наши отцы, деды и прадеды…

Второе наше требование подобно первому: мы не хотим пользоваться малыми наделами и плохой неудобной зем­лей, потому что такая земля плохая кормилица. Да и что за нужда пользоваться такой землей, если в нашем отечестве на всех хватит хорошей земли, из-за чего тут мыкаться! По­этому требуем мы всеобщего осмотра и передела всей земли
крестьянской, помещичьей и казенной для того, чтобы рас­пределить ее между всеми по справедливости, чтобы всяко­му досталось, сколько надобно.

В-третьих, мы требуем, чтобы не было такой рекрутчи­ны, какая теперь бывает ежегодно: она дорого нам стоит и сильно разоряет наше хозяйство… Всякий понимает, что так не годится; стало быть, нужно иначе, и прежде всего необходимо совсем уничтожить эту повинность, чтобы ее не было вовсе, а было бы заместо ее всеобщее обучение военно­му делу; пусть будут устроены школы такие, чтобы могли в них молодые люди обучаться всем военным хитростям… При таких порядках не придется тратить на содержание войска столько денег, сколько теперь тратится. Ведь теперь выходит на эту статью близ 200 миллионов рублей серебра!

В-четвертых, требуем мы хороших школ… На войско тратится 200 миллионов рублей серебра, а на школы ка­кие-нибудь 8 миллионов!..

В-пятых, требуем мы, чтобы паспорта были уничтоже­ны…

И вот, наконец, последнее и самое важное наше требова­ние: мы не хотим, чтобы с нас собирали, сколько угодно, и тратили все, куда хотят. Как! Мы отдаем казне часть своих средств, добытых нашим тяжелым трудом, и не знаем, ку­да они деваются, как будто моты какие-нибудь, словно для нас все равно, пойдут ли они на хорошее дело али пропадут даром, ни за что ни про что… По нам, правительство дол­жно делать расходы с общего нашего согласия и отдавать народу во всем самый подробный отчет… Мы не хотим, что­бы всеми делами заправляли дворяне, нам не нужно чинов­ников, мы ведь знаем, что они нисколько не заботятся об наших нуждах, а норовят только, как бы нажиться на наш счет. А хотим мы, чтобы управлял народ через своих вы­борных; чтобы правительство состояло не из одних дворян только, как теперь, а из людей, избранных самим народом; за ними народ будет наблюдать и спрашивать с них отчет и сменять их, когда будет нужно.

Ежели бы все эти требования наши исполнились, то клянемся, не стало бы таких безобразных порядков, какие теперь у нас имеются. Не будет ни угнетателей, ни угнетен­ных, не будет неученых, темных и бедных людей, а будем мы все счастливы, будем жить, как подобает человеку, властелину земли».

Почти всю свою недолгую жизнь А. В. Долгушин провел в ссылке и тюрьмах и умер в Шлиссельбургской крепости 37 лет.

В 1877—1878 годах Россия начала войну с Турцией на двух фронтах — на Балканах и на Кавказе. Одними из первых успешных сражений на Бал­канах были сражения у города Зимницы и на Шипке, а на Кавказском театре военных действий — взятие крепостей Карс и Ардаган.

Ниже приводятся несколько фактов, взятых из газет и журналов 1877—1878 годов.

В ночь с 14 на 15 июня 1877 года произошла переправа через Дунай у города Зим­ницы. Накануне переправы русских войск здесь же про­изошло сражение, которое многие суеверные солдаты и офицеры заранее считали обреченным на неудачу. Сраже­ние у Зимницы происходило 13 июня, в нем участвовало 13 генералов, эти генералы командовали отрядами, в которых насчитывалось 13 000 человек, да и сам бой под Зимницей длился 13 часов. Однако в опровержение суеверных пред­положений операция закончилась победой русских.

В газете «Новое время» так описывались особенности русско-турецкой войны 1877— 1878 годов:

«Можно с уверенностью сказать, что теперешняя рус­ско-турецкая война окажется, с научной точки зрения, не менее интересною, чем все предыдущие. Насколько можно судить наперед, крупную роль в ней суждено играть кон­ным пионерам. В конные пионеры предполагается брать лишь самых смелых, ловких и решительных солдат. Лег­ковооруженные, верхом на быстрой лошади, они имеют при себе в мешке за поясом несколько фунтов пироксилина или динамита. Ничтожное количество последнего, поло­
женное на рельсы и зажженное, достаточно, чтобы отнести несколько фунтов железа на большое расстояние и таким образом в одно мгновение испортить всю линию железной дороги. Всадник может слезть с коня, положить заряд под телеграфный столб, зажечь его и снова сесть на лошадь — все это в течение одной минуты. Несколько бесстрашных наездников могут таким образом в самое короткое время порвать телеграфные проволоки и приостановить всякое сообщение в неприятельской стране».

Во время русско-турецкой войны 1877—1878 годов среди добровольцев находился старый солдат Василий Колесов. Он одним из первых вор­вался в город Ардаган. Колесову было тогда 73 года, а службу свою начал он в 1821 году еще при Александре I. Скобелев (1843—1882) отличался необыкновенным хлад­нокровием и большой храбростью. Во время русско-турец­кой войны 1877—1878 годов Скобелев как-то писал при­каз, сидя на открытом воздухе, вблизи неприятельских по­зиций. Он уже дописал приказ и хотел было наклониться, чтобы, по старому обычаю, засыпать чернила песком, как вдруг совсем рядом взорвался турецкий снаряд и бумагу за­сыпало песком.                                                                  *

— Что-то нынче турки особенно внимательны ко мне. На каждом шагу стараются оказать мне какую-нибудь ус­лугу, — проговорил Скобелев весело.

Вовремя русско-турецкой войны 1877—1878 годов одним из главных событий были бои на Шипкинском перевале в Болгарии, которую Россия хотела освободить из-под власти турок. В официальной пе­чати часто появлялись донесения командира отряда, зани­мающего Шипкинский перевал, генерала от инфантерии Ф. Ф. Радецкого.

В них непременно встречалась фраза «На Шипке все спокойно», хотя из других сообщений явствовало, что от­
ряд Радецкого обстреливается турками с трех сторон, а сол­даты голодают, мерзнут и терпят великие мучения.

На Шипке все спокойно

На Шипке все спокойно

Выдающийся художник-баталист Василий Васильевич Верещагин (1842—1904), отвечая на эту «успокоительную» фразу и протестуя против заключенной в ней лжи, создал триптих под названием «На Шипке все спокойно». Первая часть изображала солдата, стоящего на часах по колено в снегу.

На второй части снег уже засыпал часового по грудь. На третьей части из-под сугроба виднеется только кончик се­рой солдатской шинели.

Выражение «На Шипке все спокойно» после появления триптиха Верещагина стало означать недоверие и злую иронию по отношению к официальной правительственной лжи, скрывающей истинное положение дел.

Print Friendly

Это интересно: