генерал-лейтенанта А. И. Горчакова

 

1812 году, еще до начала Отечественной войны, военный министр России Барк- лай-де-Толли написал «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения».

Ниже приводятся выдержки из него.

«Когда фронтом идут на штыки, то ротному командиру должно также идти впереди своей роты с оружием в руках и быть в полной надежде, что подчиненные, одушевленные
таким примером, никогда не допустят его одного ворваться во фронт неприятельский».

«Офицер может заслужить почетнейшее для военного человека название — друг солдата. Чем больше офицер в спокойное время был справедлив и ласков, тем больше в войне подчиненные будут стараться оправдать сии по­ступки и в глазах его один перед другим отличиться».

«Наставление…» требовало жестокой кары по отноше­нию к малодушным и предписывало, чтобы труса и панике­ра, который во время боя кричит: «Нас отрезали!» — после окончания военных действий прогнали сквозь строй, а если такой проступок совершит офицер, то его следовало с позо­ром изгнать из армии.

«Храбрый не может быть отрезан, — утверждалось в «Наставлении…», — где бы враг ни оказался, нужно к не­му повернуться грудью, идти на него и разбить…» Войскам надлежало «к духу смелости и отваге непременно присо­единить ту твердость в продолжительных опасностях и не­поколебимость, которая есть печать человека, рожденного для войны… Сия-то твердость, сие-то упорство всюду за­служат и приобретут победу».

Михаэль Андреас Барклай де Толли.

Михаэль Андреас Барклай де Толли.

В мае 1812 года, за месяц до начала Отечественной войны, в Вильно, где находилась ставка императора Александра I, прибывшего к армии, и стоял штаб 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, прибыл французский генерал, адъютант Наполеона, граф Нарбонн. Официально он должен был передать письмо Наполеона Александру, но на самом деле целью его визита был сбор информации о русской армии и о настроениях местного на­селения. Барклай был уведомлен о его приезде и через на­чальника высшей воинской полиции (разведки и контрраз­ведки) Якова Ивановича де Санглена знал о каждом шаге Нарбонна.

Санглен приставил к посланцу Наполеона под видом слуг и кучеров своих агентов — офицеров полиции.

«И они, — пишет Санглен, — когда Нарбонн, по пригла­шению императора, был в театре в его ложе, перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли ее в присутствии императора, списали Инструкцию, данную самим Наполеоном, и представили государю. Инст­рукция содержала вкратце следующее: узнать число войск, артиллерии и пр., кто командующие генералы? Каковы они? Каков дух в войске и каково расположение жителей? Кто при государе пользуется большой доверенностью? Нет ли кого из женщин в особенном кредите у императора? В особенности узнать о расположении духа самого импера­тора и нельзя ли будет свести знакомство с окружающими его?»




Нарбонн, по-видимому, догадался о постигшем его про­вале и на третий день своего пребывания в Вильно, 8 мая, уехал.

Его отъезд совпал с новыми важными событиями: как раз в это время стало известно, что император французов, король Италии, протектор Рейнского союза и медиатор Швейцарии Наполеон I покинул Париж и направляется к «Великой армии».

В июне 1812 года де Санглен записал: «Вдруг позван я был к государю…

  • Мои генералы и флигель-адъютанты просили у меня позволения дать мне бал на даче Беннигсена и для того вы­строили там большую залу со сводами, украшенными зе­ленью. С полчаса тому назад получил я от неизвестного за­писку, в которой меня предостерегают, что зала эта нена­дежная и должна рушиться во время танцев. Поезжай, ос­мотри подробно».

Санглен приехал к Беннигсену в его загородное вилен- ское имение — Запрете, и, когда хозяин потчевал его чаем, зала рухнула. Виновный в этом архитектор сбежал, оста­вив на берегу пруда свое платье, тем самым имитируя само­убийство. Санглен доложил о случившемся Александру I, и тот велел очистить пол, добавив:

  • Мы будем танцевать под открытым небом.

Вернувшись домой, Санглен нашел там депешу из Ков­ко (Каунас) с извещением, что Наполеон начал переправу через Неман.

Санглен вернулся к Александру I и передал депешу ему.

— Я этого ожидал, — сказал царь, — но бал все-таки будет.

С этим Санглен поскакал к генералу Беннигсену. Перед балом Санглен встретился с Барклаем, и тот сказал ему, что император предлагал Беннигсену командовать армией, но он отказался. Тогда царь приказал командовать армией Барклаю.

Санглен якобы не советовал Барклаю соглашаться на командование, так как, по его мнению, «командовать рус­скими войсками на отечественном языке и с иностранным именем — невыгодно».

Затем Александр приехал в Запрете и, не начиная бала, осмотрел дачу Беннигсена. Имение понравилось Александ­ру, и он предложил хозяину продать его. Беннигсен только два месяца, как возвращен был в службу, нуждался в день­гах, испытывал к тому же более чем обоснованные опасе­ния, что в Вильно с часу на час могут появиться французы и он лишится также и своего имения.

Он продал Закрете своему августейшему гостю за 12 ты­сяч рублей золотом, после чего царь объявил о начале бала.

Эта сделка не вошла бы в историю, если бы сразу после того, как была совершена, к царю не подошел начальник канцелярии Барклая-де-Толли, полковник А. А. Закрев- ский и не сообщил, что французы вступили на восточный берег Немана. Царь молча выслушал Закревского и попро­сил пока что ничего никому не говорить. Бал продолжался.

И лишь когда бал закончился, было объявлено, что вой­на началась. С бала у Беннигсена император возвратился в Вильно вместе с Барклаем-де-Толли и до утра писал пись­ма и отдавал срочные распоряжения. Он написал ре­скрипт (предписание) председателю Государственного сове­та и председателю Комитета министров фельдмаршалу Ни­колаю Ивановичу Салтыкову и приказ по всем русским ар­миям.

Рескрипт Салтыкову заканчивался словами: «Я не поло­жу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем».

Приказ по армии заканчивался фразой: «На зачинаю­щего — Бог».

Если вы помните, эта пословица приводилась Екатери­ной II в «Бабушкиной азбуке». Вот когда и при каких об­стоятельствах пригодилась она внуку…

Левенштерн Владимир Иванович

Левенштерн Владимир Иванович

Один из адъютантов Барклая, прошедший рядом с ним всю войну, майор Владимир Ива­нович Левенштерн особенно тесно работал с главнокоман­дующим в первые месяцы войны. Вспоминая потом о пер­вых ее днях и неделях, Левенштерн писал:

«…Я работал день и ночь, чтобы оправдать доверие Барклая и вполне заслужить его… Да и мог ли я поступить иначе? Этот неутомимый, деятельный человек также ни­когда не отдыхал; работая постоянно, даже ночью, он пору­чал мне редактировать его мысли, излагать их, и курьеры немедленно везли написанное к его величеству.

Никто не подозревал, как мы были деятельны по ночам, ибо на следующее утро Барклай был первый на лошади, присутствуя при выступлении различных корпусов из ла­геря и буквально обучая их тому, как надобно поступать, чтобы избежать тесноты, путаницы и замешательства.

— Не думайте, — говорил он мне однажды, — что мои труды мелочны; порядок во время марша составляет самую существенную задачу главнокомандующего; только при этом условии возможно наметить заранее движение вой­ска. Вы видели вчера, какой беспорядок и смятение царст­вовали в лагере генерала Тучкова 1-го; предположите, что в этот момент показался бы неприятель; какие это могло бы иметь последствия? Поражение раньше сражения!

Я отдал приказ выступить в 5 часов утра, а в 7 часов ар­тиллерия и обоз еще оспаривали друг у друга, кому пройти вперед; пехота же не имела места пройти.

Предположите теперь, что я рассчитывал бы на этот от­ряд в известный час и что это промедление расстроило бы мою комбинацию, какой бы это могло иметь результат?

Быть может, непоправимое бедствие.

В настоящее время, когда я даю себе труд присутство­вать при выступлении войск, начальники отдельных час­тей поневоле также должны быть при этом; поняв мои ука­зания, как следует браться за дело, они воспользуются впоследствии его плодами. Пусть люди доставляют себе всякие удобства, я ничего не имею против этого, но дело должно быть сделано. После пяти или шести уроков, подоб­ных сегодняшнему, вы увидите, что армия пойдет превос­ходно».

К вынужденному отступле­нию русской армии в России относились по-разному. Не­многие понимали необходимость этого из-за невозможнос­ти сдержать натиск более сильного противника. И почти никто не считал отступление единственно разумным вари­антом ведения войны.

В армии же одним из самых яростных противников от­ступления был генерал от инфантерии князь Петр Ивано­вич Багратион (1765—1812). Его позиция стала особенно бескомпромиссной после оставления русскими Смоленска 6 августа 1812 года.

Об этом можно судить по его письму от 7 августа 1812 го­да всесильному Алексею Андреевичу Аракчееву:

«Милостивый государь граф Алексей Андреевич!

Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении не­приятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчая­нии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, на­конец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никог­да, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смо­ленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никог­да. Я удержался с 15 тысячами более 35 часов и бил их; но он не хотел остаться и 14 часов. Это стыдно и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не дол­жно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть, около 4 тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну…

Что стоило еще оставаться два дня? По крайней мере они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и ло­шадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля привести в Москву…

Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по Министерству; но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Оте­чества…

Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерз­ко пишу. Видно, тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать ар- миею министру. Итак, я пишу вам правду: готовьтесь опол­чением. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует все министру…

Скажите, ради Бога, что нам Россия — наша мать ска­жет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданно­го ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, мед­лителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет со­вершенно, и ругают его насмерть…

Бедный Пален от грусти в горячке умирает. Кнорринг кирасирский умер вчерась. Ей-богу, беда. И все от досады и грусти с ума сходят…

Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорче­ны не были, как теперь… Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем.

Вот я вашему сиятельству всю правду описал, яко старо­му министру, а ныне дежурному генералу и всегдашнему доброму приятелю. Простите.

Всепокорный слуга князь Багратион.

  • августа 1812 года, на марше — село Михайловка».

К началу августа 1812 года, после сдачи Смоленска, взаимная неприязнь Багратиона и Барклая перестала быть только их личным делом. Враж­дебные взаимоотношения двух полководцев пагубно сказа­лись на ходе военных действий.

Любимец солдат, соратник Суворова, князь Петр Ивано­вич считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего происходящего.

В письмах царю, Аракчееву, ко всем сановникам и во­еначальникам Багратион требовал поставить над армиями другого полководца, который пользовался бы всеобщим до­верием и, наконец, прекратил бы отступление.

Глас Багратиона был гласом подавляющего большинст­ва солдат, офицеров и генералов всех русских армий.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главноко­мандующем специально созданному для этого чрезвычай­ному комитету. В него вошли шесть самых близких к царю человек: председатель Государственного совета и Комитета министров фельдмаршал Н. И. Салтыков, всесильный фа­ворит А. А. Аракчеев, министр полиции генерал-адъютант А. Д. Балашов, генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов, князь П. В. Лопухин и граф В. П. Кочубей. (Трое первых из них были главными и наиболее авторитетными деятелями Государственного совета.) Тем не менее состав комитета оп­ределялся не столько должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. От старика Салтыкова, в прошлом главного воспитателя Александра и его брата Константина, до сравнительно молодых, Лопухина и Кочу­бея, все члены комитета были друзьями царя. Они обсуди­ли пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова и 67-летнего графа Палена — организатора убийства импе­ратора Павла, вот уже 11 лет находившегося в отставке и проживавшего в своем курляндском имении. Пятым был назван Кутузов, и его кандидатура была признана един­ственно достойной столь высокого назначения.

Чрезвычайный комитет немедленно представил свою рекомендацию императору.

8 августа 1812 года М. И. Кутузов был принят импера­тором и получил рескрипт о назначении главнокомандую­щим.

Позднее Александр писал своей сестре Екатерине:

«В Петербурге я увидел, что решительно все были за на­значение главнокомандующим старика Кутузова: это было общее желание. Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтоб Кутузов ко­мандовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это… мне оставалось только уступить еди­нодушному желанию, и я назначил Кутузова. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указал общий глас».

К командующим армиями Тормасову, Багратиону, Барклаю и Чичагову тотчас же были направлены рескрип­ты одинакового содержания:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соеди­нения двух армий, возлагают на меня необходимую обязан­ность назначить одного над всеми оными главного началь­ника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Ку­тузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вслед­ствие чего предписываю вам с армиею состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслу­гам, которые мне весьма приятно будет отличать подлежа­щими наградами».

Получив назначение, Кутузов написал письмо Барклаю и от себя лично. В этом письме он уведомлял Михаила Бог­дановича о своем скором приезде в армию и выражал на­дежду на успех их совместной службы.

Барклай получил письмо 15 августа и ответил Кутузову следующим образом: «В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой зависит сама участь нашего Отечества, все должно содействовать одной только цели и все должно получить направление свое от одного источника соединен­ных сил. Ныне под руководством Вашей Светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достижению об­щей цели, — и да будет спасено Отечество!»

Федор Петрович Толстой, род­ственник М. И. Кутузова, оставил любопытные записки, в которых сообщает, что после приезда в Петербург Михаил Илларионович часто бывал в доме своего троюродного бра­та Логина Ивановича Голенищева-Кутузова (Федор Петро­вич был родней и мужу старшей дочери М. И. Кутузова, Прасковье, сенатору Матвею Федоровичу Толстому). Для жены Л. И. Голенищева-Кутузова, Надежды Никитичны, Толстой вылепил портрет полководца из воска.

«По назначении его главнокомандующим, в последние два дня пред отправлением к армии, он провел оба вечера у

Логина Ивановича и Надежды Никитичны, по его жела­нию, без свидетелей, — сообщает Ф. П. Толстой. — Но мне, ходившему в то время каждый вечер читать Надежде Ни­китичне и Логину Ивановичу сочинения Пушкина и Жу­ковского, не было воспрещено оставаться, когда приезжал к ним Михаил Илларионович, и оба эти вечера я провел вместе с ними. Михаил Илларионович в эти достопамятные для меня вечера был очень весел, говорил много о Наполе­оне и шутил. Говоря о своем отъезде на другой день в ар­мию, он сказал, что если застанет наши войска еще в Смо­ленске, то не впустит Наполеона в пределы России. В по­следний вечер он сидел у Логина Ивановича недолго, но был очень весел, и, когда пошли провожать его в перед­нюю, последние слова, сказанные им смеючись Надежде Никитичне, были: «Я бы ничего так не желал, как обма­нуть Наполеона».

Наполеон, узнав, что главнокомандующим русскими армиями назначен Кутузов, воскликул: «Старый лис Се­вера!»

Михаил Илларионович, услышав об этом, заметил лу­каво:

— Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав.

11 августа, в воскресенье, Кутузов выехал из Петербур­га к армии. Толпы народа стояли на пути его следования, провожая полководца цветами и сердечными пожеланиями успеха».

 

1472

В августе 1812 года новый главнокомандующий всеми русскими армиями генерал от инфантерии князь Михаил Илларионович Голе­нищев-Кутузов прибыл в деревню Царево-Займище, где располагалась штаб-квартира Барклая-де-Толли.

Барклай сдал командование внешне спокойно. Однако самолюбие его конечно же было уязвлено. Впоследствии Барклай писал царю: «Избегая решительного сражения, я увлекал неприятеля за собой и удалял его от его источни­ков, приближаясь к своим; я ослабил его в частных делах, в которых я всегда имел перевес.

Когда я почти до конца довел этот план и был готов дать решительное сражение, князь Кутузов принял командова­ние армией».

Кутузов застал войска готовящимися к сражению — вовсю шло строительство укреплений, подходили резервы, полки занимали боевые позиции.

Главнокомандующий осмотрел позиции, объехал вой­ска, повсюду встречаемый бурным ликованием, и… отдал приказ отступать. Он не хотел рисковать и не мог допус­тить, чтобы его разбили в первый же день приезда к армии. К тому же Кутузов знал, что на подходе резервы Милорадо- вича, а еще дальше в тылу собирается в поход многочислен­ное московское ополчение.

Кутузов, приняв от Барклая командование, принял вместе с тем и его доктрину ведения войны.

Накануне Бородинского сра­жения, вспоминал начальник канцелярии Барклая А. А. За- кревский, он сам, Барклай и молодой артиллерийский ге­нерал А. И. Кутайсов, начальник артиллерии 1-й армии, провели ночь в крестьянской избе.

Барклай был очень грустен, всю ночь писал и задремал только перед рассветом, запечатав написанное в конверт и спрятав его в карман сюртука.

Кутайсов, перед тем как уснуть, напротив, шутил, бол­тал и веселился. Он написал все, что считал нужным. Его последним письмом, его завещанием, был приказ по артил­лерии 1-й армии: «Подтвердите во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки.

Сказать командирам и всем господам офицерам, что, только отважно держась на самом близком картечном вы­стреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не усту­пить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертво­вать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор».

Он сам исполнил свой долг до конца, не уступил неприя­телю ни шагу позиции, пожертвовав собой и выпустив по­следний картечный выстрел в упор…

Барклай же, возможно, писал этой ночью прощальные письма, а быть может, и завещание. Все видевшие его в Бо­родинском бою утверждали, что он хотел умереть.

«С ледяным спокойствием оказывался он в самых опас­ных местах сражения. Его белый конь издали виден был даже в клубах густого дыма. Офицеры и даже солдаты, — писал офицер Федор Глинка, — указывая на Барклая, гово­рили: «Он ищет смерти».

Под Барклаем убило пять лошадей; рядом с ним погиб­ли два его адъютанта — фон Клингфер и граф Лайминг, но он остался жив, а Кутайсов погиб, не дожив четыре дня до своего двадцативосьмилетия…

Вечером 22 августа русская армия остановилась возле деревни Бородино. До Москвы оставалось немногим более 100 верст.

На следующий день Кутузов писал императору Алек­сандру I: «Позиция, в которой я остановился… одна из на­илучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюся я исправить искусством».

Внимательно осмотрев позицию, Кутузов посчитал ее достаточно выгодной для себя, ибо ее фронт по центру был прикрыт очень высоким берегом реки Колочи, на правом фланге была Москва-река, на левом — густой Утицкий лес. Выгодность позиции заключалась и в том, что через боевые порядки русских войск проходили два тракта — новая и старая Смоленские дороги, ведущие к Москве, по которым в случае неудачи можно было бы отступить, сохраняя поря­док.

Усиливая позицию, Кутузов приказал соорудить на ле­вом фланге, на высоте у деревни Семеновская, полевые ук­репления — флеши, представляющие по форме наконеч­ник стрелы, обращенный острием к неприятелю. Юго-за­паднее Семеновской, у деревни Шевардино, строили еще одно укрепление — пятиугольный редут. Утром 23 августа, когда на укреплениях левого фланга еще работали десятки тысяч ополченцев и солдат, французы начали продвигаться вперед, чтобы не дать им закончить строительство флешей.

Однако на пути к Семеновским флешам стоял Шевар- динский редут, мешавший Наполеону развернуть армию, и он приказал взять это укрепление.

В середине дня 24 августа на Шевардино двинулись три пехотные дивизии маршала Даву и польская кавалерия Юзефа Понятовского — племянника последнего поль­ского короля Станислава Августа, ярого приверженца На­полеона.

Этой громаде войск противостоял 11-тысячный отряд генерал-лейтенанта А. И. Горчакова — племянника генера­лиссимуса Суворова.

генерал-лейтенант А. И. Горчаков

генерал-лейтенант А. И. Горчаков

Горчаков был известен тем, что в 23 года, уже будучи ге­нералом, прославился в итальянском и швейцарском похо­дах Суворова, получив боевое крещение в сражениях с про­славленными полководцами Франции — Жубером и Моро. Он-то и возглавил оборону Шевардина. Жестокий бой про­должался до полуночи. Даже Кутузов, побывавший в де­сятках сражений, в письме к жене назвал сражение за Ше- вардинский редут «делом адским». Но это «адское дело» сыграло свою роль: генеральное сражение отодвинулось еще на сутки, а за это время русские сумели подготовиться к бою.

154 800 русских солдат, офицеров, казаков и ополчен­цев были выстроены в пять линий, стоящих одна за другой на глубину полтора километра.

В двух первых линиях длиной 8 километров стояли пе­хотные корпуса, в третьей и четвертой — длиной 4,5 кило­метра — кавалерия и в пятой — длиной 3,5 километра — смешанный резерв.

Малая глубина русских боевых порядков, уязвимых для огня французской артиллерии, вплоть до резервов, была главной слабостью такого построения. На высотах и флангах были поставлены 102 орудия, и по именам ко­мандиров соединений, которые стояли здесь, одну из них — на юге — назвали Багратионовыми флешами, другую — в центре — батареей Раевского. Они-то и стали главными опорными пунктами русской армии в Бородинском сра­жении.

Подвижная артиллерия насчитывала 538 орудий, а вместе с артиллерией, стоящей в укреплениях, у Кутузова было 640 орудий. Французская армия имела в своих рядах 134 тысячи солдат и офицеров и 587 орудий.

Правый фланг и центр русской позиции занимала 1-я армия М. Б. Барклая-де-Толли (более 75 тысяч человек), а на левом фланге стояла 2-я армия П. И. Багратиона (40 тысяч человек).

По этому поводу традиционно утверждалось, что такое построение войск было следствием хитроумного замысла Кутузова, намеренно подставлявшего слабый левый фланг под удар неприятеля для того, чтобы устроить французам западню.

Однако же правда состоит в том, что расписание постро­ения и движения войск на марше было устойчивым, и пото­му обе армии как двигались к Бородину, так и встали на позиции.

А правый фланг был сильнее оттого, что он стоял у наи­более важной новой Смоленской дороги.

Русская армия при Бородине заняла оборонительную позицию, французская — наступательную. Перед Кутузо­вым стояла задача не пропустить армию захватчиков к Москве. Наполеон добивался противоположного: разгро­мить русскую армию в генеральном сражении, которого он искал с самого начала кампании, а затем взять Первопре­стольную.

Оба полководца считали предстоящее сражение решаю­щим, и оба отдавали себе отчет в том, что от его исхода в ко­нечном счете зависит судьба войны.

Исходя из концепции предстоящего сражения, всю вто­рую половину дня 25 августа противники завершали приго­товления к бою. Вечером Наполеон провел военный совет и окончательно решил наносить удар по русскому левому флангу.

Далее следовало общее предписание: «Сражение, таким образом начатое, будет продолжено сообразно с действиями неприятеля».

Диспозиция Кутузова предоставляла большую само­стоятельность всем генералам. Им давалось право предпри­нимать любые целесообразные действия «на поражение не­приятеля».

Перед сражением Наполеон обратился к армии со слова­ми: «Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Теперь победа зависит от вас!» И далее обещал им победу, зимние квартиры, изобилие и скорое возвращение на родину.

Веселье охватило французский лагерь.

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз, —

напишет через четверть века М. Ю. Лермонтов.

А в это время скрытно, в ночной темноте, Наполеон пе­ревел значительную часть своих сил через реку Колочу и максимально приблизился к русским позициям.

В отличие от наполеоновского лагеря, у русских все бы­ло спокойно. Солдаты переодевались в чистое белье и во­преки обычаю отказывались от традиционной чарки. Ночью священники пронесли по лагерю чудотворный образ Смоленской Божьей Матери — заступницы Русской земли. За образом шел с непокрытой головой со слезами на глазах Кутузов со всем своим штабом, а на их пути стояли коле­нопреклоненно полтораста тысяч солдат и офицеров. И как писал потом один из героев Бородина Федор Глинка: «Это живо напоминало приготовление к битве Куликовской».

Около пяти часов утра, как только забрезжили первые лучи солнца, Наполеон вышел из своего шатра. Ему доложили, что русские стоят на пози­ции.

— Наконец они попались! Идем открывать ворота Моск­вы! — радостно воскликнул Бонапарт и, сев на коня, по­мчался к Шевардинскому кургану, где располагалась его ставка.

Раздался первый пушечный выстрел, и сражение нача­лось. Через несколько минут уже загремели десятки ору­дий.

Услышав канонаду, Кутузов вышел из избы, где провел ночь перед сражением, кряхтя взобрался на низкорослую лошадку и поехал в сопровождении казака-ординарца к де­ревне Горки, где накануне облюбовал себе место для ко­мандного пункта.

Вопреки ожиданиям, французы нанесли первый удар не по левому флангу, а по правому, ворвавшись в Бородино.

Адъютант Барклая майор В. И. Левенштерн вспоминал: «На восходе солнца поднялся сильный туман… заволаки­вавший в то время равнину. Генерал Барклай в полной па­радной форме, при орденах и в шляпе с черным пером сто­ял со своим штабом на батарее позади деревни Бородино».

Внезапно из тумана возникли французские тиральеры и кинулись вперед. Барклай бросил в штыки лейб-гвардей­ских егерей, остановил французов и приказал, отступая, взорвать мост через Колочу. Этот приказ выполнили матро­сы мичмана Лермонтова. (На месте их подвига был постав­лен небольшой памятный обелиск.) И все же через час французы взяли Бородино, потеряв первого из своих гене­ралов — Л. О. Плозонна.

Почти одновременно Наполеон нанес главный удар по левому флангу русских — на Багратионовых флешах.

Три маршала, Даву, Мюрат и Ней, начали штурм фле­шей. Впереди, сменяя друг друга из-за тяжелых ранений, шли командиры дивизий Компан, накануне взявший Ше- вардино, затем Дессе, а после него — генерал-адъютант Наполеона Рапп, получивший в атаке на флеши свою 22-ю рану.

Увидев, что попытки сбить русских с позиций безус­пешны, во главе атакующих встал «железный маршал» Да­ву и ворвался со своим любимым 57-м полком в левую флешь, но был сбит с лошади и потерял сознание.

В 8 часов утра пять французских дивизий все же ворва­лись во флеши, но Багратион сам повел в штыки свою пехо­ту и выбил противника с занятых им позиций.

Тогда Наполеон бросил в бой кирасир неаполитанского короля маршала Мюрата. Все тот же Ф. Глинка писал: «Впереди всех несся всадник в живописном наряде. За ним волновалась целая река его конницы. Могучие всадники, в желтых и серебряных латах, на крепких конях, слились в живые медные стены. И вся эта звонкожелезная толпа не­слась за Мюратом».

Но и эта — третья — атака флешей была отбита.

В 9 часов началась четвертая атака. На ее острие шла об­разцовая дивизия генерала Фриана. В дыму и пламени она прошла сквозь русские позиции и ворвалась в деревню Се­меновскую. Однако и на этот раз Багратион, собрав все, что только еще оставалось, пошел в контратаку и выбил не­приятеля и из деревни, и с флешей.

Атака следовала за атакой до самого полудня. Уже по­чти до последнего человека пали дивизии Воронцова и Не­веровского, а оба их командира были тяжело ранены. Уже был убит командир бригады генерал-майор Александр Алек­сеевич Тучков — младший из пяти братьев-генералов, под­нявший своих солдат в контратаку со знаменем в руках. Уже рвы перед флешами были завалены телами тысяч по­гибших, когда корпус пасынка Наполеона Евгения Богарнэ нанес удар по центру и взял Курганную высоту.

Французы тотчас же втянули на высоту пушки и откры­ли фланкирующий огонь по флешам.

Вслед за тем, стянув против русского левого фланга 400 орудий и 45 тысяч пехотинцев и кавалеристов, противник начал последнюю, восьмую, атаку флешей.

Бородинское сражение

Бородинское сражение

Наполеон, следивший за боем в подзорную трубу, не упускал из поля зрения одного из своих любимцев, марша­ла Мишеля Нея, чья рыжая голова мелькала в первых ря­дах атакующих. И вдруг он потерял Нея из вида и решил, что тот ранен или убит. Оказалось же, что не случилось ни того, ни другого: просто от порохового дыма голова марша­ла стала черной — столь невероятным оказалось напряже­ние этого боя.

Русские стояли неколебимо. Они не отступали, не бежа­ли, а только чуть-чуть отходили, с тем чтобы почти тотчас же пойти вперед.

Это была колышущаяся, ощетинившаяся штыками, не­пробиваемая живая стена, и Наполеон впервые ничего не мог с этим поделать.

Более того, после взятия Курганной высоты француза­ми русские перехватили инициативу. Барклай вовремя пе­ребросил корпус Багговута на помощь Багратиону и не дал французам обойти его позиции слева. Начальник штаба 1-й армии генерал-майор Алексей Петрович Ермолов, увидев, что французы тащат на Курганную высоту орудия, остано­вил отступающих, взял из резерва еще четыре полка и по­вел их в контратаку. Ермолов имел с собою дюжину солдат­ских Георгиевских крестов с лентами. Он скакал впереди наступающих и бросал ордена в толпу неприятелей, а сол­даты рвались вперед, зная, что, кто первым подберет орден, тому он и будет принадлежать.

Однако на левом фланге последняя атака французов увенчалась для них успехом.

57-й полк из корпуса Даву без выстрелов, со штыками наперевес прорвался к русским пушкам. Увидев это, Багра­тион сам повел сводную колонну кавалеристов и пехотин­цев в контратаку. Но счастье изменило ему — осколок ядра попал князю в левую ногу. Теряя сознание, Багратион упал с коня и был вынесен с поля боя.

Прибывший на смену ему генерал от инфантерии Дмит­рий Сергеевич Дохтуров остановил дрогнувшие войска и приказал: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!»

Он отвел остатки 2-й армии за деревню Семеновскую и прочно стал на новом рубеже.

К этому времени центр боя переместился в район Кур­ганной высоты, на которой стояла батарея Раевского.

В два часа дня французы начали ее решающий штурм, поддержанный огнем 300 орудий. Теперь на высоту пошли три пехотные и одна кирасирская дивизия, мчавшаяся впе­реди.

Участник боя Лабом вспоминал: «Казалось, что вся воз­вышенность превратилась в движущуюся железную гору. Блеск оружия, касок и панцирей, освещенных солнечными лучами, смешивался с огнем орудий, которые, неся смерть со всех сторон, делали редут похожим на вулкан в центре армии». Кирасиры, врубившиеся с фланга, были поддержа­ны пехотинцами из дивизии Жерара, шедшими по фронту.

Дивизия генерал-майора Петра Гавриловича Лихачева вся до последнего человека пала на высоте, не сделав ни шагу назад. Старик Лихачев кричал: «Помните, ребята, де­ремся за Москву!» А когда остался один, то разорвал на груди мундир и пошел на французские штыки. Изранен­ный, он был взят в плен.

Французы захватили батарею Раевского в три часа дня. Она являла собою «зрелище, превосходившее по ужасу все, что только можно было вообразить. Подходы, рвы, внут­ренняя часть укреплений — все это исчезло под искусст­венным холмом из мертвых и умиравших, средняя высота которого равнялась 6—8 человекам, наваленным друг на друга», — писал один из участников сражения.

По выражению французского офицера Цезаря Ложье, «погибшая здесь дивизия Лихачева, казалось, и мертвая охраняла свой редут».

Ключ Бородинской позиции был взят Наполеоном, но и это не решило дела в его пользу: русская пехота отошла за недалекий овраг и снова выстроилась в боевой порядок.

Наполеон сделал последнюю отчаянную попытку разгро­мить русских и бросил на центр два кавалерийских корпуса.

Примчавшийся сюда Барклай противопоставил им два русских кавалерийских корпуса — генерала от кавалерии Киприана Антоновича Крейца и генерал-лейтенанта Федора Карловича Корфа. Он не только построил эту лаву в боевой порядок, но и сам повел ее в бой, в котором рубился как простой кавалерист. Чуть позже он написал: «Тогда нача­лась кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-ли­бо случавшихся».

В этой битве под Барклаем пали пять лошадей, были убиты или ранены девять его адъютантов, ему прострелили шляпу и плащ, но он, как писал Ф. Глинка, «с ледяным хладнокровием втеснялся в самые опасные места».

Один из храбрейших русских генералов Михаил Андреевич Милорадович, увидев это, воскликнул: «У него не иначе, как жизнь в запасе!»

Натиск французских кавалеристов был отбит, кавале­рия противника отступила.

У Наполеона оставался последний шанс выиграть сра­жение — бросить в бой свой главный резерв — Старую гвардию, 19 тысяч лучших из лучших солдат и офицеров, каждый из которых отличился не менее чем в четырех кам­паниях и безупречно прослужил не менее десяти лет.

Но он не решился на это, сказав: «За 800 лье от Фран­ции нельзя рисковать последним резервом».

А русские к концу дня успели ввести в бой все резервы, включая и гвардию.

Кроме штурма Багратионовых флешей и батареи Раев­ского и всех связанных с этим передвижений войск, во вре­мя Бородинского сражения не было предпринято почти ни­каких иных серьезных тактических маневров, за исключе­нием обоюдных попыток совершить фланговые обходные кавалерийские рейды.

Сначала такую попытку предпринял Понятовский, пы­таясь обойти войска Багратиона с юга, затем на противопо­ложном северном конце поля битвы такой же маневр пред­приняли русские кавалеристы и казаки генералов Уварова и Платова.

К вечеру бой стал затихать. Обе армии стояли одна против другой, обескровленные, из­мотанные, поредевшие, но все равно готовые к дальнейшей борьбе.

Французы отошли с занятых ими высот, русские оста­лись там, где стояли в конце сражения.

Кутузов сначала намерен был «заутра бой затеять новый и до конца стоять» и даже распорядился готовиться к про­должению сражения, но когда он получил донесение о по­терях, — а они превышали 45 тысяч человек убитыми и ра­неными, — то никакого иного решения, кроме отступле­ния, он принять не мог. Французы потеряли убитыми и ра­неными еще больше, чем русские, — около 58,5 тысячи солдат и офицеров и 49 генералов. Однако и у них не было выбора — они должны были идти вперед до конца.

«Великая армия» разбилась о несокрушимую армию России, и потому Наполеон вправе был сказать: «Битва на Москве-реке была одной из тех битв, где проявлены наиболь­шие достоинства и достигнуты наименьшие результаты».

А Кутузов оценил Бородинское сражение по-иному: «Сей день пребудет вечным памятником мужества и отлич­ной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавале­рия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого бы­ло умереть на месте и не уступить неприятелю».

«Двунадесяти языкам» наполеоновского войска, со­бранного со всей Европы, противостояло еще большее чис­ло российских «языцей», собравшихся со всей империи.

На Бородинском поле плечом к плечу стояли солдаты, офицеры и генералы российской армии, сплотившей в сво­их рядах русских и украинцев, белорусов и грузин, татар и немцев, объединенных сознанием общего долга и лю­бовью к своему Отечеству.

И потому поровну крови и доблести, мужества и самоот­верженности положили на весы победы офицеры и генера­лы: русский Денис Давыдов, грузин Петр Багратион, немец Александр Фигнер, татарин Николай Кудашев и турок Александр Кутайсов, России верные сыны.

История сохранила нам имена героев Бородина, солдат и унтер-офицеров — кавалеров военного ордена Георгия — Ефрема Митюхина, Яна Маца, Сидора Шило, Петра Милешко, Тараса Харченко, Игната Филонова и многих иных.

А это и был российский народ — многоликий, много­языкий, разный, соединенный в едином государстве общей судьбой.

В конце сентября 1812 года, когда русские войска еще находились в Тарутинском лаге­ре, Наполеон прислал туда своего представителя генерала Жака Александра Лористона с наказом во что бы то ни ста­ло заключить мир.

Опытный дипломат, бывший послом Наполеона в Пе­тербурге в 1811 году, Лористон не сумел добиться ни ма­лейшего успеха.

В ходе переговоров Кутузов спросил Лористона о здо­ровье Наполеона, и, когда тот ответил, что император здо­ров, Кутузов преподнес послу следующую не слишком дип­ломатичную тираду: «О, нет! Прежде он был столь крепкого сложения и был столь здоров, что едва я сам оттого не умер. А теперь едва ли не придется ему умереть на моих руках!»

Одним из решающих сраже­ний Отечественной войны 1812 года было сражение при Малоярославце 12 октября, когда город за сутки переходил из рук в руки восемь раз. Наполеон хотел прорваться на Калужскую дорогу, чтобы не отступать по разоренной им же Смоленщине, но солдаты корпусов Д. С. Дохтурова и Н. Н. Раевского сорвали этот план. В Малоярославце стоит памятник: к обелиску прислонился молодой солдат с ран­цем за плечами. На постаменте — две пушки. Надпись на памятнике гласит: «Доблестному патриоту Беляеву — бла­годарная Россия».

Савва Иванович Беляев (1789—1857) — герой Малоярославецкого сражения Отечественной войны 1812 года.

Савва Иванович Беляев (1789—1857) — герой Малоярославецкого сражения Отечественной войны 1812 года.

Кто же он, этот человек? Это солдат Савва Беляев, кото­рый сумел на целые сутки задержать 13-ю дивизию фран­цузов, не позволяя неприятелю переправиться через реку. Этот солдат сначала поджег мост, а затем разрушил плоти­ну и тем самым на сутки задержал главные силы армии На­полеона в их марше на Калугу. Это-то и позволило Мало­ярославцу стать «пределом наступления, — как писал Ку­тузов, — началом бегства и гибели врага».

Девиз дворян Сеславиных был таков: «Горжусь предками». Начало их рода относится к первым десятилетиям XVI века. Из их семьи вышел леген­дарный партизан Отечественной войны 1812 года Алек­сандр Никитич Сеславин (1780—1858). Он прошел типич­ный путь офицера-дворянина. Сеславин окончил Второй кадетский корпус и с отличиями воевал в 1806—1807 годах против Наполеона, а в 1810 году против турок. В Отечест­венной войне он отличился в битве при Бородине, а затем, получив легкий кавалерийский отряд, преследовал отсту­павших французов, нанося им внезапные удары, захваты­вая пленных и ценные документы.

Сеславин первым узнал об оставлении французами Москвы, определил движение Наполеона на Калужскую дорогу и известил об этом Кутузова. Благодаря сообщению Сеславина, Кутузов успел преградить путь Наполеону у Малоярославца и вынудил его повернуть на старую Смо­ленскую дорогу, что привело в конечном счете «Великую армию» к гибели.

(Отступая из России, солдаты Наполеона, сдаваясь крестьянам и партизанам, выходили с поднятыми вверх руками и говорили: «Шер ами!» — «До­рогой друг!»

Простые русские люди огрубили эти слова на свой лад и произносили их «шарами», а французов, грязных, оборван­ных и голодных, называли «шаромыга» или «шаромыж­ник». Так произошло это слово.

6 июля Александр I подписал «Манифест», оканчиваю­щийся следующими словами:

«Дотоле не положу оружия моего, доколе не сотру с ли­ца земли Русской врага, дерзнувшего войти в ее пределы. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина. На зачинающего — Бог!»

6 августа из Смоленска была вынесена икона Смолен­ской Божьей Матери. Причем священник читал при этом Евангелие от Луки и провозгласил: «Пребысть же Мария три месяца и возвратится в дом свой».

Тем более удивительно, что именно б ноября эта икона была возвращена в собор.

6 сентября Кутузов начал свой беспримерный фланго­вый маневр, перейдя с Рязанской дороги на Калужскую, закрыв, таким образом, от французов плодоносные южные губернии.

6 октября русская армия атаковала корпус Мюрата при Тарутине, и в тот же день Витгенштейн разбил корпус Сен- Сира при Полоцке.         ,

6 ноября была одержана победа в жестоком и кровопро­литном сражении при Красном.

6 декабря остатки главных сил Наполеона покинули территорию Российской империи.
Записку царь написал 9 декабря 1812 года, а через пять дней Кутузов писал жене: «Посылаю письмо государя, за
архиве правнука Кутузова, Федора Константиновича Опочинина, среди собственно­ручных рескриптов и реляций Екатерины II, Павла I и Александра I хранился весьма скромный документ — запи­ска Александра I, посланная Кутузову в Вильно из По­лоцка.

За несколько часов перед приездом его в Вильно писанное. Пусть оно сохранится в фамилии нашей».

Вот эта записка:

«Князь Михаил Ларионович! Завтра я прибуду в Вильну к вечеру. Я желаю, чтобы никакой встречи мне не было. Зима, усталость войск и собственное мое одеяние (царь был в тулупе), ехав день и ночь в открытых санях, делают оную для всех отяготительною. С нетерпением ожидаю я свида­ния с вами, дабы изъявить вам лично, сколь новые заслуги, оказанные вами Отечеству и, можно прибавить, Европе це­лой, усилили во мне уважение, которое всегда к вам имел…»

Записка эта сохранилась до наших дней.

Отечественная война 1812 года завершилась переходом русских войск через Неман. Далее начался Заграничный поход русской армии. Одним из эпи­зодов этого похода, произошедшим в 1813 году возле не­большого чешского села Кульм, является сражение между частью войск союзной русско-австрийской армии, которы­ми командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, и французским корпусом генерала Доминика Жозефа Вандама. В течение двух дней — 17 и 18 августа — 44 тысячи со­юзных войск дрались с 37 тысячами французских и, окру­жив, заставили их капитулировать.

Эта победа, произошедшая на глазах императора Алек­сандра I, побудила его наградить Семеновский и Преобра­женский гвардейские полки и гвардейский Морской эки­паж, сражавшийся в пешем строю, знаменами с надписью: «За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 года при Кульме». Измайловский и Егерский гвардейские пол­ки получили георгиевские серебряные трубы, а Уланский татарский полк — серебряные трубы с надписью: «За отли­чие в сражении при Кульме 17 августа 1813 года». Союз­ный России король Пруссии Фридрих Вильгельм III награ­дил 7 тысяч русских солдат и офицеров специально учреж­денным орденом — Кульмским крестом: почти точной ко­пией Железного креста, появившегося чуть раньше, только без королевского вензеля.

В заграничном походе важ­ную роль сыграли свежие резервные кавалерийские диви­зии, которые были подготовлены генералом от кавалерии А. С. Кологривовым. Девиз дворянского рода Кологриво- вых «Вера и честь» наиболее яркое воплощение получил в жизни и деятельности того из них, кому и дарован был этот девиз — Андрея Семеновича Кологривова (1775—1825).

Свою военную карьеру Кологривов начал в Гатчине при цесаревиче Павле Петровиче, будучи командиром всей гат­чинской кавалерии, а по восшествии Павла на престол Ко­логривов, которому едва минуло 20 лет, стал генерал-майо­ром и шефом двух полков. Через два года он стал гене­рал-лейтенантом и был пожалован командором ордена Иоанна Иерусалимского, что было знаком особой милости Павла, носившего сан гроссмейстера этого ордена.

При Александре I Кологривов доказал, что он достоин и наград и званий: в битве при Аустерлице успешно командо­вал гвардейской кавалерией и был награжден орденом Александра Невского с алмазами.

В войне с Наполеоном в 1806—1807 годах Кологривов отличился в сражениях при Хайльсберге и Фридланде, по­лучив орден Георгия 3-й степени. Из-за болезни и ранений вышел в отставку и вернулся на военную службу с началом Отечественной войны 1812 года.

В Отечественной войне генерал от кавалерии Кологри­вов ведал формированием конных резервных частей. В фев­рале 1813 года под его началом находилось 16 дивизий: 3 кавалерийские, 3 уланские, 2 конно-егерские, 4 драгун­ские, 3 гусарские и 1 гвардейская.

Его деятельность в подготовке кавалерийских резервов для действующей армии была исключительно плодотвор­ной и полезной, за что он был удостоен ордена Владимира 1-й степени.

Перед самым отъездом из Вильно произошел случай, о котором фельдмаршал уведомил жену: «Теперь вот комис­сия: донские казаки привезли из добычи своей сорок пуд серебра в слитках и просили меня сделать из его употребле­ние, какое я разсужу. Мы придумали вот что: украсить этим церковь Казанскую (Казанский собор в Петербурге). Здесь посылаю письмо к митрополиту и другое к протопопу Казанскому. И позаботьтесь, чтобы письмы были верно от­даны, и о том, чтобы употребить хороших художников. Мы все расходы заплатим».

В письме к церковным иерархам Кутузов дополнял свое сообщение тем, что серебро это было вывезено французами из ограбленных церквей, и просил, чтобы его употребили, «изваяв из серебра лики святых евангелистов. По моему мнению, сим ликам было бы весьма прилично стоять близ царских дверей перед иконостасом… На подножке каждого изваяния должна быть вырезана следующая надпись: «Усердное приношение Войска Донского».

Казанский собор занял в судьбе Кутузова особое место. Уезжая к армии, он здесь отстоял на торжественном бого­служении, когда митрополит с причтом Казанского собора молился о даровании победы русской армии.

Как бы предвосхищая назначение кафедрального собора Петербурга, скульптор С. С. Пименов поставил в ниши
главного портика статуи воинов-святых — Владимира Ки­евского и Александра Невского, в честь которых в России были учреждены военные ордена.

В Казанский собор свозились трофеи Отечественной войны и Заграничного похода: 105 знамен и штандартов наполеоновской армии и 25 ключей от городов и крепостей Европы.

Посылая серебро митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Амвросию, Кутузов помнил и о том, что духовенство Санкт-Петербурга пожертвовало 750 ты­сяч рублей на народное ополчение и что немало «людей ду­ховного звания» записались в это ополчение ратниками.

Впоследствии Казанский собор стал усыпальницей фельдмаршала.

Print Friendly

Это интересно: