333

Космонавт, луноход, атомоход..  Кто не знает этих слов? Даже у маленьких детей нашего времени они не вызовут удивления: мальчишки играют в «космонавтов», «луноход» можно увидеть среди их заводных игрушек, и все знают, что другое слово с этим же корнем — атомоход — означает морской ко­рабль с двигателем, работающим на атомной энергии. Чем же интересны все эти названия? Что их объединяет? Догадаться нетрудно: это новые слова, они родились сравнительно недавно.
Мы знаем, что слова «по возрасту» бывают разные: одним уже тысячи лет, другие совсем молоды. Но есть и «новорожденные» слова, и слова «детского возраста», которые не достигли еще «совершеннолетия», и не­известно, как сложится их судьба: или они окрепнут и утвердятся в жизни, или зачахнут и тихо умрут, не вызвав ни у кого особой жалости, потому что о них про­сто забудут… Новые слова, которые только еще завоевы­вают свои позиции в языке, называются неологизма- м и (от греческих слов неос — «новый» и логос — «слово»).
Слова, перечисленные нами в заглавии, хотя и мо­лоды, но уже заявили о себе. Мы с вами видим, как они набирают силу — врастают в язык. Ведь завоевав себе место под солнцем, слово, как правило, старается «обжиться»: «завязывает дружбу» с другими словами, окружает себя «родственниками». У существительного космонавт сразу появилась надежная опора и поддерж­ка: его «двойник» — астронавт (так американцы назвали своих космонавтов), потом — «названые братья»— слова, созданные по его образу и подобию: акванавт, гидронавт, океанавт (исследователи- первооткрыватели морских глубин), селенавт (человек, высадившийся на Луне, по-гречески селена означает «Луна»).
Что же роднит все эти существительные? Все они преемники древнего таинственного слова аргонавт, озна­чающего «плавающий на корабле «Арго». Так называли в греческой мифологии легендарных героев, совершивших поход в неведомую Колхиду за шерстью (золотым ру­ном) волшебного барана. Со временем в русском языке слово аргонавт стало означать «мореплаватель, идущий неизведанными путями». Вот почему эта словообразо­вательная модель так подошла к новому слову — космо­навт. Среди слов, родственных новому существитель­ному, вызванных к жизни освоением космоса, назовем космодром, космовидение, космошлем. Несомненно, их семья в нашем языке будет пополняться, потому что знания наши о космосе все расширяются.
В семье «космических» слов самой сложной биогра­фией выделяется луноход. У него были предшественники: фантастический стопоход (созданный великим русским математиком и механиком П. Л. Чебышевым удивитель­ный механизм, который мог ходить); шагоход (самоход­ный инопланетный аппарат, над которым работали советские ученые); ногоход (изобретенный юными побе­дителями всесоюзного конкурса «Космос»). И вот с появлением первого советского автоматического само­ходного лунного разведчика в русский язык начался приток неологизмов, предлагаемых для его названия. На страницах нашей печати промелькнули наименования: лунный робот, автоматический скиталец, лунный везде­ход, лунник, лунокоп и, наконец, луноход. Последний оказался самым жизнестойким и оттеснил все другие.




У новых слов, которые быстро завоевывают признание и закрепляются в языке, появляется одно любопытное свойство: они очень быстро «взрослеют» и выходят из состава неологизмов. Не удивляйтесь: новые слова и неологизмы — это не одно и то же. Чтобы слово осознавалось как неологизм, нужно сохранять в нем оттенок свежести, необычности, а к некоторым новым словам мы так быстро привыкаем, что забываем об их особой судьбе. Поэтому в языке можно наблюдать странные явления: синонимы, в разное время пришедшие в язык, ведут себя по-разному: один «не стареет» и порой даже «никак не выйдет из пеленок», а другой быстро повзрослел и пополнил ряды ветеранов. Сравним слова телевидение и дальновидение. Какое из них вы отнесете к неологизмам? Наверное, второе, потому что оно кажется необычным, как будто бы его нарочно кто-то придумал неизвестно зачем. Однако оно появи­лось еще в 30-е годы XX века в речи специалистов, которые работали в этой области. Но потребности в его частом употреблении тогда не было, и это слово знали лишь немногие. Когда же телевизоры прочно вошли в нашу жизнь, в языке закрепилось новое на­именование передачи изображения на расстояние — телевидение. Оно вызвало к жизни и множество других, похожих на себя слов (телевизионный, телеателье, телепередача, телезритель и т. п.) и так быстро «по­взрослело», что никто теперь уже не станет относить его к неологизмам. А вот его старший «брат» — дальновиде­ние — и до сих пор остается «младенцем».
Какие же слова милее нашему сердцу — юные или быстро состарившиеся? Конечно, популярность новых слов и связанное с этим их закрепление в языке («взрос­ление») свидетельствуют о том, что они нам необходимы, и это прекрасно; честь и хвала им за это! Однако наше внимание в большей мере привлекают те новые слова, которые не утратили оттенка свежести, новизны и с полным правом могут называться неологизмами. Вот о них мы и будем говорить.
Состав русских неологизмов неоднороден. В зависи­мости от способов образования выделяют неологизмы лексические, которые создаются по продуктивным моделям или заимствуются из других языков, исеман- тические, которые возникают в результате присвое­ния новых значений уже известным словам. К лекси­ческим неологизмам относятся слова, образованные с помощью суффиксов (лунит, земляне), приставок (про­западный), суффиксально-префиксальные новообразо­вания (расстыковка, прилунение); наименования, создан­ные путем словосложения (гидроневесомость); сокращен­ные слова (зам., пом.), сложносокращенные (универсам). Примером семантических неологизмов может быть слово
спутник, означающее «космический аппарат, с помощью ракетных устройств запускаемый на орбиту в космиче­ское пространство». Ведь наши бабушки употребляли это слово лишь в значении «человек, который совершает путь вместе с кем-нибудь» и никогда не предполагали, что спутники будут летать в безвоздушном простран­стве…
В зависимости от условий создания неологизмы делятся на две группы. Возникновение одних не связы­вается с именем их создателя, другие же вводятся в употребление известными писателями, общественными деятелями, учеными. Большинство новых слов относится к первой группе. И хотя у каждого вновь созданного слова есть творец, обычно он остается неизвестным. Никто не может сказать, например, кем были придуманы слова колхоз, комсомол, пятилетка. Иногда новое слово создается по такой продуктивной модели, что его начина­ют употреблять одновременно многие. Ко второй группе неологизмов относятся употребленные впервые В. И. Ле­ниным слова хвостизм, экономизм; созданное В. Маяков­ским слово прозаседавшиеся и под. Перешагнув границы индивидуально-авторского употребления, став достоя­нием языка, такие новые слова присоединяются иногда к активной лексике. Например, давно освоены языком созданные М. В. Ломоносовым термины созвездие, полно­луние, притяжение; введенные Н. М. Карамзиным слова общественность, общедоступный, человечный и другие. А. Д. Кантемир, известный русский сатирик, подарил нам слово понятие, Ф. М. Достоевский — стушеваться, М. Е. Салтыков-Щедрин — головотяп, А. Н. Радищев впервые употребил слово гражданин в новом значении — «человек, подчиняющий личные интересы общественным, интересам Родины».
Новые слова, которые создают писатели, нередко становятся сильным выразительным средством в худо­жественной речи. Индивидуально-стилистические неоло­гизмы, как их называют языковеды, долго не теряют своей свежести, в чем убеждают нас многочисленные примеры образных, то романтически приподнятых, тс иронически сниженных, но всегда забавных и остро умных новообразований. Практически у каждого писа­теля можно найти интересные слова, использованные им впервые: сочножелтые (плоды), огнезвездный (океан) (Г. Р. Державин), широкошумные (дубравы), тяжело­ звонкое (скаканье) (А. С. Пушкин), омедведила (тебя захолустная жизнь), небокоптитель (Н. В. Гоголь), рома- номания (В. Г. Белинский), нечего тут подробничать, некогда опомниться за невременьем (Ф. М. Достоев­ский), брюхопоклонники, пенкосниматели, борзописцы (М. Е. Салтыков-Щедрин). Особенно ценят индивиду­ально-стилистические неологизмы поэты. Вот некоторые удачные их находки: утреет, безраздумный, надвьюжный, непогодная (полночь) — в поэзии А. А. Блока; листолет, копытит (конь) — у С. Есенина. Много интересных слов придумывал В. Маяковский — радугоглазый, скало­ликий (Крым), миллионногорбый (пролетариат), грома­дьё (планов), молоткастый, серпастый (советский пас­порт) .
Охотно создают неологизмы и современные поэты: геологиня, роботизация, чарльстонит (палуба) — Е. Ев­тушенко; послегрозовые (сады), переплеск (крыльев), колоколили (звезды) — А. Вознесенский.
Индивидуально-авторские новообразования вызывают большой интерес у исследователей, которые предлагают для них различные термины, спорят о них. Их даже называют «словами-метеорами», «беззаконниками» и просто окказионализмами (от латинского слова казус — случай). Последнее наименование наиболее точ­ное, ведь они действительно создаются «на случай». Но и мы с вами можем придумать «для случая» какие- нибудь словечки, однако они не могут соперничать с теми, что создают поэты, так что поэтические неоло­гизмы имеют право на особое название.
Индивидуально-стилистические нео­логизмы отличаются от прочих своей принадлеж­ностью к книжной речи; одни создаются писателями сознательно, в процессе творчества, а другие окказио­нализмы возникают случайно, самопроизвольно.
Какие же стилистические цели преследуют писатели, создавая новые слова? Первая и главная цель, к ко­торой, очевидно, стремятся все художники слова, — создать яркий образ. Ведь новые слова отличаются от обычных наименований первозданной свежестью: в них образная основа не только легко просматрива­ется, но и усиливается необычным соединением корней, суффиксов, приставок. Например, яркие зрительные образы создают неологизмы В. Маяковского краснозвезд- цы (сравните: красноармейцы), золотолапый (микроб)
(сравните: золотой). Или вот, например, определения у поэта С. Кирсанова: кинжалозубые, молоткорукие (роботы).
Индивидуально-стилистические неологизмы в сравне­нии с обычными словами нередко более емки по смыслу. Так, в выражении В. Маяковского город прижаблен заключено значение «город распластан, как жаба». Или определение декабрый у того же поэта (Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон, хмурый, декаб­рый). Ведь это вовсе не то же самое, что прилагательное декабрьский. Декабрый — это поэтическое определение настроения лирического героя, проявившегося в восприя­тии природы, не случайно в связи с этими строчками мы вспоминаем поговорку смотрит декабрем.
Однако не все индивидуально-авторские неологизмы удачны. В истории русской литературы, и особенно поэзии начала XX века, было немало примеров неудач­ного словотворчества: неологизмы нередко становились непреодолимым препятствием к пониманию текста. В увлечении писателей неологизмами кроется и опасность пустой игры словами. Необычность некоторых новообра­зований привлекает к ним внимание как к внешним элементам художественной формы, уводя от восприятия скрытого за ними содержания. Поэтому при всей выра­зительности индивидуально-стилистических неологизмов их использование в художественных произведениях должно быть умеренным и эстетически целесообразным.
Иное дело общеязыковые неологизмы. Их судьбу определяет сама жизнь: если новое слово необходимо как наименование нужного предмета, оно закрепляется, если же потребность в нем отпадает, слово забывается. Подумайте только: сколько новых слов пришло в наш язык за годы Советской власти! Какое количество неологизмов родилось и еще будет создавать­ся в наш век научно-технического прогресса! Правда, не всегда и языковые неологизмы эстетически совер­шенны…
Интересно вспомнить, что В. И. Ленин порой ирони­чески относился к некоторым сложносокращенным словам, получившим большое распространение в первые годы революции. Наряду с общепризнанными и попу­лярными аббревиатурами (так называют сокра­щения, образованные из одних начальных букв) — ЦК, ВКП(б), МХАТ или «усечениями» типа спец., раб­фак, ликбез, зарплата были и неблагозвучные, «стран­ные». Например, вместо слова учитель стали употреблять шкраб (то есть сокращенно — школьный работник). Это слово многим не нравилось, и против его употреб­ления возразил В. И. Ленин.
Я помню, — писал А. В. Луначарский, который был тогда наркомом образования, — как однажды я прочел ему (Ленину) по телефону очень тревожную телеграмму, в которой говорилось о тяжелом положении учительства где-то в северо-за­падных губерниях. Телеграмма начиналась так: «Шкрабы
голодают».
Кто? Кто? — спросил Ленин.
Шкрабы, — отвечал я ему, — это новое обозначение для школьных работников.
С величайшим неудовольствием он ответил мне:
Я думал, что какие-нибудь крабы в каком-нибудь аква­риуме. Что за безобразие называть таким отвратительным словом учителя! У него есть почетное название — народный учитель: оно и должно быть за ним сохранено.
В 1924 году слово шкраб было официально запреще­но А. В. Луначарским в особом приказе по ведомству Наркомпрбса. В русском языке остались проверенные временем и всем понятные аббревиатуры, без которых мы теперь не представляем нашу жизнь, —- СССР, КПСС, ТАСС, ГЭС—и не менее популярные сложно­сокращенные слова — райком, комсомол, профсоюз, партбюро, завуч и подобные. К ним мы привыкли и уже не относим их к неологизмам.
А вот другая группа новых слов, пришедших к нам в советскую эпоху. Они напоминают ранее известные, отличаясь от них лишь новыми значениями. Например, слово пионер для нас означает «член детской коммуни­стической организации», а прежде оно употреблялось в значении «первооткрыватель», да и сейчас ему иногда придают такой смысл, например: Пионеры освоения кос­моса Ю. Гагарин, Г. Титов, В. Терешкова известны всему миру. Такое переосмысление коснулось немногих слов, превратив их в лексико-семантические нео­логизмы. Однако история некоторых из них небезын­тересна. Вас не удивляли, например, строки в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин», где говорится об отце Татьяны, оплаканном «своим соседом, детьми и верною женой»: Он был простой и добрый барин, И там, где прах его лежит, Надгробный памятник гласит: «Смирен­ный грешник Дмитрий Ларин, Господний раб и бригадир, Под камнем сим вкушает мир»? Ведь не мог же этот барин быть «руководителем производственной группы, выполняющей коллективную работу» (так теперь толку­ется слово бригадир словарями русского языка). Конеч­но, нет! Это слово у А. С. Пушкина употреблено в старом значении: «военный чин в России, средний между пол­ковником и генерал-майором», со временем это слово стало историзмом.
Пополнение словаря лексико-семантическими неоло­гизмами порождает омонимию, но мы обычно не испыты­ваем от этого затруднений. В нашу жизнь прочно вошли «с новым паспортом» такие слова, как Октябрь, звено, ячейка, кулак и другие. Вокруг таких слов, начавших новую жизнь, обычно группируются и «молодые» их родственники, несущие в себе заряд новой эпохи.
Возьмем, к примеру, слово партия, существовавшее в русском языке давно, но в революционную эпоху получившее качественно новое значение. Теперь мы свя­зываем это слово с марксистско-ленинским учением, с революционной борьбой наших отцов и дедов, с по­бедой великого Октября. Это новое политическое зна­чение слова партия закрепилось в русском языке и послужило основанием для образования других неологиз­мов советской эпохи — партиец, партийный, по-партийно- му, партактив, партбилет, партвзнос, партучеба, парт­собрание и т. д. Жизненность таких неологизмов доказы­вает их прочное врастание в язык, без них мы не мыслим нашей действительности.
Созидательные силы языка неисчерпаемы. Нет такого предмета, явления, понятия, которые мы не могли бы назвать словом. И чтобы понять эту могучую неиссяка­емую энергию языка, рассмотрим еще один тип новых слов, которые постоянно появляются в нашей речи. Однако это не совсем обычные слова… Некоторые линг­висты не хотят даже считать их словами, потому что их еще нет в языке: ни в одном словаре вы их не найдете… И в то же время они присутствуют в нашем сознании, но как бы «дремлют», ожидая, когда в них появится потребность. Как вы назовете, например, маму маленького паучка? — Паучиха. А его самого? — Паучонок. Нетрудно назвать и мам других малышей — муравьиха, скорпиониха, крокодилиха, дельфиниха,
кашалотиха и т. д. В. Маяковский в стихотворении «Атлантический океан» по этой словообразовательной модели сконструировал слово китиха, а вслед за ним придумал и слово китенок. (Чтоб легче жилось трудовой китихе с рабочим китом и дошкольным китенком…) Изве­стный советский лингвист Г. О. Винокур назвал эти словечки Маяковского потенциальными слова- м и. «В каждом языке, — писал ученый, — наряду с употребляющимися в повседневной практике словами, существуют, кроме того, своего рода «потенциальные слова», то есть слова, которых фактически нет, но кото­рые могли бы быть, если бы того захотела историческая случайность. Слониха при слон — слово реальное. Но рядом с ним, как его тень, возникает потенциальное слово китиха как женский род к кит».
Потенциальные слова напоминают индивидуально­авторские неологизмы, но в отличие от них выполняют не художественно-эстетическую роль, а выступают как простое средство называния. Сравните их употребление в газетах и журналах: Здоровенная кенгуру производит на свет кенгуренка, которого можно поместить в на­перстке («Вечерняя Москва»); Своими глазами видел, как вальдшнепиха несла по воздуху вальдшнепенка («Не­деля»); Но день настал — голубята вспорхнули с голу­бятни в первый раз («Пионерская правда»). Конечно, они выполняют номинативную функцию, а не метафори­ческую.
К потенциальным словам близки наши повседневные окказионализмы: мы придумываем их, чтобы назвать ка­кой-нибудь предмет или действие, для которых у нас нет другого слова. Замечено, что мы с вами постоянно со­здаем новые слова, чтобы указать на ту или иную вещь, названия которой не знаем. Так, в «Детском мире» по­купательница спрашивает:
А щелкунчиков таких для орехов у вас нет?
Продавщица, поняв, что нужно женщине, отвечает:
Ореходавы не поступали (этим неуклюжим словом торговые работники называют щипцы для орехов).
А вот другие реплики в разговоре:
Где лежит открывалка?
Куда же ты держалку от сковороды положила?
Цедилка нужна?
Тарахтелка под окном меня разбудила…
Таких слов можно изобретать сколько угодно. Особенно охотно это делают маленькие дети: научившись со­единять части слов в целые слова, они создают свои «словечки», не подозревая, что так говорить не принято. Например, ребенку кажется, если есть слово мамонт, то должно быть и другое — «папонт», к существительному дятел появляется «парное» «тётел», к названию расте­ния папоротник—подобное же «маморотник». Ребенок не без основания считает, что если есть одежда, то долж­на быть и «обужда», в метро не толпа, а «толпучка», на посту стоит «улиционер», на стройке работает «пескова- тор», а в магазине в жаркий день включают «вертиля- тор». Детские окказионализмы, конечно, очень забавны, в них отражается творческая энергия самых маленьких «лингвистов», их тонкое языковое чутье, но эти словечки никакого влияния на развитие языка оказать не могут.

Иное дело «взрослые» окказионализмы, которые иног­да вдруг становятся модными и стараются прижиться в языке, хотя выпустившие их в свет «сочинители» не по­заботились об их благозвучии и красоте. Как вам нравят­ся, например, такие «неологизмы»?
Кто отжеребился, не мешайте спортсменам, участвующим в жеребьевке.
Желающим особачиться: продаются щенки белой масти породы болонка.
Два автомобиля сфарились.
Витька стал заниматься моржеванием — купается зи­мой.
Подобные окказионализмы и неблагозвучны, и неэсте­тичны, и, наконец, часто просто непонятны. А иные, еще не успев закрепиться в языке, уже вносят в речь налет «канцелярита» — незавоз (продуктов в магазин), нечита­бельная (книга), однообразный блюдаж (в меню сто­ловой), халтураж (в работе с отстающими). Проверьте себя, вы не грешите такими неологизмами? И если вы порой замечаете за собой слабость щегольнуть подоб­ными словечками, задумайтесь, прежде чем «выпускать их в люди»!

Print Friendly

Это интересно: