002

Большинство наших самых распространенных имен — греческие, они стали употреб­ляться на Руси с конца X века, после ее крещения. Ког­да-то, в греческом языке, эти имена имели особое сим­волическое значение (например, Виктор — «победитель», Александр — «защитник народов», Петр — «камень», Иван — «дар богов»), но теперь редко кто об этом вспоминает, мы к этим именам привыкли и считаем их самы­ми родными, истинно русскими…
«Но разве же это плохо? — спросите вы. — Неужели от этих имен нам следует отказаться только потому, что они восходят к иноязычному источнику?» Вопрос вполне обоснованный. К разговору о наших именах мы еще вернемся, а пока давайте вместе решим, «что такое хо­рошо и что такое плохо», когда речь идет об использо­вании заимствованных слов в русском языке. Ведь засо­рение нашего языка иностранными словами не может не тревожить тех, кто интересуется стилистикой. Эта проблема волновала некогда В. И. Ленина. В заметке «Об очистке русского языка» он писал: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надоб­ности. Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или недостат­ки или пробелы?» (Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 40.— С. 49.)
С засорением русского языка иностранными словами боролись многие наши писатели. М. Горький указывал: «Затрудняет нашего читателя втыкание в русскую фразу иностранных слов. Нет смысла писать конденсация, ког­да мы имеем свое хорошее слово — сгущение». А. Н. Тол­стой подчеркнул: «Там, где можно найти коренное рус­ское слово, — нужно его находить».
Современные нам литературные деятели, критики то­же протестуют против бездумного употребления «мод­ных» иностранных словечек. В одной дискуссии о языке была опубликована статья под названием «Закончил ленч из картошки, спешу на брифинг». Автор ее услышал эту фразу от молодого человека, который, наскоро пе­рекусив картошкой, бежал на совещение… Конечно, мы не можем не согласиться с тем, что такое употребление иностранных слов ничего хорошего не сулит.
Преклонение перед всем иностранным, желание ще­гольнуть знанием «модных» нерусских словечек свиде­тельствуют обычно о дурном вкусе или недалеком уме человека. Не случайно в русской классической литера­туре речь многих отрицательных персонажей отличает пристрастие к иностранным словам. Помните, как дамы города N «украшали» свою болтовню французскими сло­вами? Юбка вся собирается вокруг, как бивало в старину фижмы, даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бельфам (т. е. «прекрасная женщина»); Скандальёзу наделал ужасного, вся деревня сбе­жалась, ребенки плачут; все кричат, никто ничего не по­нимает, ну просто оррёр, оррёр, оррёр! («ужас»). Ведь это же «смесь нижегородского с французским», которую ос­меивал еще Чацкий! Такую речь «на французский ма­нер» пародируют шуткой: произнесите с французским прононсом» (то есть «в нос») Жан тэля паев, Мари лён трэ… Не правда ли, слышится что-то«изысканно-иностран- ное»? Но если вникнуть, то оказывается, что Иван пасет теленка, а Мария трет лен (в южно-русских говорах в окончаниях глаголов третьего лица звук [т] исчезает: пасе, а не пасет). Однако, для пущей важности, Иван стал Жаном, а Мария превратилась в Мари.




В наше время главное зло — это неоправданная за­мена понятных русских слов заимствованными, слишком наукообразными и порой не совсем ясными. Представьте такую картину. Вам предлагают написать в школьную газету заметку об успеваемости. Чтобы облегчить вам задачу, член редколлегии задает ряд вопросов, на кото­рые нужно ответить:
Какие оценки доминируют в классном журнале?
Функционирует ли система дополнительных занятий с отстающими?
Удается ли двоечникам реабилитировать себя в процес­се фронтального опроса?
Как эволюционирует борьба за успеваемость в классе?
Вряд ли такой «вопросник» вдохновит вас и вы по­тянетесь к перу… Скорее всего вас испугают книжные иностранные слова, и вы не станете писать заметку, признав свою «серость». Ведь не каждый владеет столь богатым набором «умных» слов!
А вот другая зарисовка из школьной жизни. Учитель вызывает Иванова, но тот не готов отвечать и пытается найти себе оправдание:
Я не выучил урока, но у меня есть алиби.
Все смеются, а учитель, в тон ему, интересуется:
Что же тебя отвлекло в этот раз: фауна или флора? (Он уже привык к тому, что Иванов любит сочинять, как по­могал родителям на ферме (в этом случае ему помешала фауна — животный мир) или в огороде — копал картошку (и тогда причиной всему флора— мир растений.) Класс отвечает новым взрывом хохота.
Как видим, лентяя не спасло мудрое иностранное словечко, к тому же он показал свою безграмотность: ведь алиби означает «нахождение обвиняемого в момент, когда совершалось преступление, в другом месте как до­казательство невиновности», а наш герой придал ему иное значение — «уважительная причина», «оправдание». Так не говорят.
И все же, осуждая неуместное и неправильное упо­требление заимствованных слов, давайте будем справед­ливы: выяснив, «что такое плохо», попробуем опреде­лить и «что такое хорошо». Ведь не случайно в языке закрепились эти слова-иностранцы. Если бы они были нам совсем не нужны, язык сам отверг бы их, как сотни других случайных заимствований, которые мелькали на нашем горизонте и быстро исчезали. Кто теперь знает, например, слова, которыми щеголяли герои комедий Д. И. Фонвизина (одна модница у него говорит: Я капа- бельна взбеситься («способна»); Вам время уже себя этабелировать («устроить») ? Во времена Петра Первого, когда приток иностранных слов в наш язык достиг край­него предела, говорили не победа, а виктория, не удо­вольствие, а плезир, не путешествие, а вояж, не вежли­вость, а политес… Такие слова не выдержали испытания временем, а вот те, о которых спорили наши горе- переводчики, как и те, которые попались на язык героям наших сцен из школьной жизни, удерживаются в языке. Значит, они нужны?
Вопрос этот не простой. Книжные заимствованны слова усвоены нашим языком потому, что они стали до­стоянием научного стиля, в котором вовсе не кажутся неуместными такие, например, глаголы, как имитировать, функционировать, реабилитировать, или существитель, ные флора, фауна, эволюция и подобные. Иные же за­имствования употребляются как термины, например алиби — очень нужное слово в языке юриста. В любой науке можно найти иноязычные термины, без которых обойтись просто невозможно; у нас с вами это — суф­фикс, абзац, синоним, антоним, каламбур, диалектизм… Да мало ли их? Все дело в том, что, используя эти терми­ны, мы не нарушаем стилистических норм научной речи.
В то же время в русском языке есть и множество таких заимствованных слов, которые используются в быту и без которых мы тоже не можем прожить: как по-другому назвать кино, такси, одеколон, люстру, наконец, биф­штекс, майонез, апельсин? Еще А. С. Пушкин когда-то, предвидя упреки в увлечении иностранными словами, писал: Но панталоны, фрак, жилет — всех этих слов на русском нет! Впрочем, такие заимствования очень быстро врастают в язык, и мы настолько привыкаем к ним, что забываем об их нерусском происхождении. Кто теперь поверит, что когда-то были «иностранцами» такие, на­пример, слова, как вишня, огурец, свекла, кукла, лента, или суп, котлета, чай, или фартук, галстук, каблук, са­пог? Нет, это наши, родные слова, и не о них сейчас речь, коль скоро мы решили определить свое отношение к дей­ствительно иностранным словам, которые сохраняют в языке черты своего нерусского происхождения.
Обратимся опять к А. С. Пушкину, он нам поможет разобраться если не советом, то по крайней мере своим собственным примером.
В пушкинскую эпоху много спорили о возможности использовать заимствованные слова, и поэт не был в сто­роне от этой полемики. Его не могло не волновать то, что некоторые иностранные слова были запрещены цен­зурой, и он понимал, что гонения на них вызваны не их происхождением, а заложенным в них «крамольным» со­держанием: ведь под запретом были, например, прогресс, революция, с ними в Россию проникали идеи французско­го просвещения, подрывавшие устои царского самодер­жавия.
Поэтому не удивительно, что против притока иност­
ранных слов тогда выступали реакционеры. Первым среди них был адмирал А. С. Шишков, маститый литера­тор, член Российской императорской Академии, одно время он был даже министром просвещения. Это его упомянул А. С. Пушкин в «Евгении Онегине», употребив одно из «гонимых» слов: Шишков, прости! Не знаю, как перевести…
Посылая издателю рукопись своей поэмы «Бахчиса­райский фонтан», поэт шутя высказал опасение, не за­хочет ли Шишков заменить слово фонтан придуманным им неуклюжим синонимом — водомет. Действительно, адмирал упражнялся в словотворчестве, изобретая за­мены для заимствованных слов. Так, он предлагал го­ворить вместо аллея — просад, вместо биллиард — ша- рокат, кий заменял шаротыком, а библиотеку называл книжницей. Для замены не понравившегося ему слова калоши он придумал другое — мокроступы. Рвение Шиш­кова избавить русский язык от заимствований раздража­ло молодежь, и он был зло осмеян в популярной тогда эпиграмме: Хорошилище грядет по гульбищу в мокро- ступах на позорище, что следовало понимать как «Франт идет по тротуару в галошах на спектакль» (или в театр). Как видим, в этой шутке все ненавистные Шишкову за­имствованные слова заменены искусственно созданными, которые он сам сочинил или которые очень были на них похожи.
Стремление оградить язык от всяких заимствований и новых веяний называется пуризмом, а сторонники его— пуристами. В России пуристы, как правило, были люди консервативные, как и вдохновитель их Шиш­ков (правда, он не признавал и слова пурист, предлагая вместо него свое — чистяк).
Передовая русская интеллигенция, и в первую оче­редь литературная молодежь, боролась с пуризмом.
В. Г. Белинский в знаменитой статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» выступил в защиту слова про­гресс, подчеркивая, что «люди, которые чувствуют к это­му слову ненависть», отлично понимают его смысл, по­этому «тут уже ненависть собственно не к слову, а к идее, которую оно выражает». По мнению критика, «употреб­лять иностранное слово, когда есть равносильное ему русское слово, — значит оскорблять и здравый смысл и здравый вкус», но и предлагать вместо инстинкт гово­рить побудка, вместо эгоизм — ячество, не факты, а быти — пустая затея. Из этого следует вывод: «Неудачно придуманное русское слово для выражения чуждого по­нятия не только не лучше, но решительно хуже иностран­ного слова».
Конечно, и А. С. Пушкин не разделял пуристических взглядов поборников царской цензуры и отстаивал пра­во поэта употреблять те заимствованные слова, которые необходимы для точного выражения мысли. Поэт искусно вводил эти новые слова в текст «Евгения Онегина». Они понадобились для описания привычек и внешности героя, который в своей одежде был педант и то, что мы назвали франт. Напомним эти строки: Покамест в утреннем убо­ре, Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар; Тупым кием вооруженный, Он на бильярде в два шара Играет с самого утра…
А как было обойтись без французских заимствований, описывая жизнь матушки Лариной, которая, покинув столицу, оказалась в своем поместье? Корсет, альбом, княжну Алину, Стишков чувствительных тетрадь Она забыла… И обновила наконец На вате шлафор и чепец…
А. С. Пушкин отдал дань употреблению заимство­ванной лексики, отразившей культурную жизнь тогдаш­ней России и сферу духовных запросов передовой части общества. Его герой был глубокий эконом; Он знал не­много по-латыни, Чтоб эпиграфы разбирать. А вот о Ленском читаем: Садился он за клавикорды И брал на них одни аккорды. И как не вспомнить тут описание: Театр уж полон, ложи блещут, Партер и кресла — все кипит…
В использовании заимствованной лексики, как и в других случаях, А. С. Пушкин исходил из убеждения, что «истинный вкус состоит не в безотчетном отверже­нии такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». И он, конечно, никогда не злоупотреблял чужими, тем более непонятными сло­вами. Однако поэт живо откликался на все новое, у него мы находим совсем свежие тогда заимствования — иде­ал, трогать в значении «волновать». Помните? — И та, с которой нарисован Татьяны милый идеал Онегин тро­нут в первый раз. Теперь эти слова заняли свое место в нашем языке, но во времена А. С. Пушкина о них еще спорили.
Некоторые заимствования в пушкинскую эпоху только «стучались» в русский язык, и для поэта они были еще настолько «иностранными», что он не рисковал писать их по-русски. Но он уже не хотел от них и отказываться при описании Онегина, который был «как dandy лон­донский одет», и при характеристике Татьяны, ставшей великосветской дамой: Никто б не мог ее прекрасной Назвать; но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что *модой самовластной В высоком лондон­ском кругу Зовется vulgar… И, вставив это английское слово (теперь мы уже готовы его считать своим — это прилагательное вульгарный), поэт спешит объяснить чи­тателю эту «дерзость»: Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново… Чутье не под­водило поэта: он выбирал именно те заимствования, за которьими в нашем языке было будущее.
А. С. Пушкин был истинным патриотом, мысли о развитии, обогащении русского языка вдохновляли его в литературном труде. Он хотел повлиять на лингвисти­ческие вкусы соотечественников своим творчеством. С иронией отмечая привычку светских дам изливать чув­ства по-французски (Доныне дамская любовь не изъяс- нялася по-русски, Доныне гордый наш язык к почтовой прозе не привык), поэт приводит письмо Татьяны, по­казывая современникам, как можно писать на чистом русском языке. И действительно, стиль А. С. Пушкина стал образцом для русского литературного языка.
Создавая свой художественный стиль, А. С. Пушкин широко использовал «простонародные» источники. Дока­зательством тому был, например, такой факт: он «дерз­ко» назвал свою любимую героиню крестьянским име­нем Татьяна. Вы помните его рассуждения по этому поводу:
Ее сестра звалась Татьяна… Впервые именем та­ким Страницы нежные романа Мы своевольно освятим… С ним, я знаю, неразлучно Воспоминанье старины иль девичьей? В дворянском обществе выбору имени прида­вали большое значение (ведь мать Татьяны, по неписа­ному правилу, звала Полиною Прасковью). Требовалась известная смелость, чтобы предпочесть излюбленным дворянским именам немодное и простое. Очевидно, вы­бор поэта не случайно пал на это красивое русское имя: его символическое значение — «устроительница». И в характере пушкинской Татьяны — созидательное на­чало: ее призвание не разрушать, а создавать.
А что хотел выразить поэт, назвав Онегина Евге­нием? Это имя «подходит» герою? Судите сими: Ив гений означает «благородный».
Вот мы и вернулись к разговору о наших именах. Специального стилистического интереса эта тема не пред­ставляет, но, уж коль в нашем примере столкнулись Джон и Иван, надо решить, кому из них уступить до­рогу, хотя оба они восходят к одному иноязычному ис­точнику.
Для русского человека, как, впрочем, и для англи­чанина, эти имена совершенно определенно соотносятся с национальным укладом жизни двух разных народов: Джон живет в Англии, Иван — в России. Так можно ли в переводе рассказа о жизни англичан «перекрестить» героя в Ивана? Не наводняя рассказ заимствованными словами, на чистом русском языке переводчик должен рассказать о том, что написано в оригинале. При этом обязательным условием точности перевода будет повто­рение имен героев, сохранение избранной ими формы обращения (сэр, мисс) и т. д. В этом случае читатель сможет живо представить описываемые картины жизни иной страны. И это, конечно, ни в коей мере не нанесет ущерба великому и могучему русскому языку, потому что никто из нас, прочитав рассказ, не станет в обра­щении к соотечественникам говорить сэр и не вздумает назвать своего ребенка нерусским именем.

Print Friendly

Это интересно: